Ее бог присел перед ней, поднимая лицо за подбородок. Посмотрел в грязные, мутные глаза. Поморщился от запаха грязи и мочи, которые исходили от нее.

Снова капнул на ее лицо водой.

Она зарычала, увидев бутылочку в его руках.

— Как есть сука на цепи, — брезгливо заметил Марат, убирая руку и выпрямляясь.

Сука… она сука…. Пусть так, только дай воды….

— Полай, — приказал он.

— Гав… — тут же отозвалась она, слабо, насколько позволяло сухое горло, — гав….

Вышло скорее рычание, вернее, скулеж.

Марат смотрел на нее — долго, без улыбки. Потом наклонился, поднес бутылочку к ее губам. Дал три глотка — маленьких, медленных, как будто кормил из пипетки. Вода была теплой, с привкусом пластика и металла, но это была вода.

Она пила — жадно, давясь, кашляя. Хотела бы плакать, но это было роскошью.

— Самбуров, — услышала она голос хозяина, — похоже моя Надя совсем с ума сошла… нужно принять меры, пока она не убила себя.

— Понял, — к Марату подошел его безопасник, с брезгливостью наморщив нос — от Надежды несло. — Все будет как вы приказали.

— Эх, — вздохнул Марат, поднимаясь, — Надя, Надя…. Жаль, что ты окончательно спятила. Но не волнуйся, родная, за тобой присмотрят.

— Воды… — прохрипела она.

— Вода, еда, добрый персонал, — спокойно кивнул он. — Ты же будешь хорошей девочкой? Хорошей собакой, да?

Она закивала и залаяла, как он того хотел.

— Напоите, помойте, — приказал Марат своим людям, — и пусть ее забирают. Самбуров, я о ней слышать больше не желаю.

Надя последних слов уже не слышала — припала к брошенной рядом бутылке, пила, рычала, гавкала и кусалась как положено собаке.

— Значит она окончательно спятила, да? — задумчиво спросила Эли, подливая подруге чай из прозрачного чайничка. — Пей давай, а то вон, почти прозрачная стала за эти дни. Данка, мне не нравится твое состояние — сама вся белая, а щеки горят огнем.

Дана досадливо отмахнулась, покрутив браслет на запястье, и, прищурившись, подставила лицо июньскому солнцу, проникавшему через широкое окно кофейни, которую облюбовали они с Эли вот уже два года как. Маленькая, очень неприметная и уютная, с всего тремя столиками и вкусным чаем и кофе, она стояла в одном из переулков Москвы — тихих и закрытых. Создавала странное ощущение уединения, спокойствия, комфорта.

Зимой они пили здесь глинтвейн с корицей и апельсиновой цедрой, летом — чай и кофе. Пожилая женщина — то ли хозяйка, то ли родственница хозяев — всегда подливала девушкам побольше напитков, приносила то домашние пирожки с капустой и яйцом, то сладкие пончики с сахарной пудрой, то просто свежий хлеб с маслом. И все время ворчала на Дану за ее хрупкость: «Да ты же ветром сдует, деточка, ешь давай, ешь, а то одни кости остались».

— Да, — согласилась Дана, отпивая чай, — там полная клиника, по слухам. Я так поняла, что в тот день когда он меня бросил что-то случилось из ряда вон. Ты бы его лицо видела — дикое и злое. Неужели она что-то с ребенком решила сделать?

— Не знаю, — потянула Эли, кутаясь в шарф тончайшей вязки, напоминающий паутинку, мерцающую на свету. Любому другому эта шаль или шарф придавали бы вид деревенский, но только не ей. — Мне кажется ни одна нормальная мать, Дана, в каком бы состоянии она не была, своего ребенка не обидит. Сама за него жизнь отдаст…. — лицо молодой женщины потемнело, словно от воспоминаний. И Дана вдруг поймала себя на мысли, что подруга ни на миг не постарела с момента их знакомства. Ни единой седой прядочки в золотистых волосах, ни малейшей морщинки даже вокруг янтарных глаз. Но вот тоска в них — она никуда не ушла.

— Она много пила, — пожала плечами Дана, — ты сама знаешь, как алкоголь отравляет голову. Надя сильной никогда не была, — в голосе против воли прозвучала грусть. — А Марат умеет ломать. Медленно, но верно. Сначала любит так, что ты голову теряешь, а потом наизнанку выворачивает, — она вспомнила свою жизнь с мужем.

Обе молчали, глядя за окно, где кружил назойливый тополиный пух, как снег.

— Он больше с тобой не связывался? — спросила Эли, подвигая подруге блюдце с апельсиновым пирогом.

Дана поморщилась.

— Нет.

— Ну, — выдохнула Эли, — оно и к лучшему.

— Говоришь, как Лоскутов…

— Или, — хитро улыбнулась девушка, — как Яров. Уверенна, он тоже не в восторге от твоей инициативы.

Дана снова поморщилась.

— Они вообще от меня не в восторге…

— Они боятся за тебя…

— Они не верят в меня, Эли. Они думают, что я не смогу довести свою роль до конца. Говорят, что у меня другая задача, а по факту хотят, чтобы я отсиделась в стороне и просто наблюдала. Яров зубами скрипел, когда я не поехала в Европу, теперь же оттирает меня от этой истории подальше. Он думает, что ему одному больно, что ему одному тяжело… Он думает, что он один все потерял.

— Он не знает, Дана, — тихо заметила Эли. — Ты ведь ему так и не рассказала….

— И не расскажу, — буркнула женщина, отламывая приличный кусочек пирога.

— А ты не думала, что они просто хотят для тебя другой жизни, Дана? Оба. И Лоскутов и Алексей? Чтобы ты работала, жила, училась, смеялась…. Любила… Не пачкала себя в дерьме Марата, а начала все заново? Ты ведь такая красивая, умная…. Страх за тебя делает Лешу слабым, подозреваю, это его и раздражает и беспокоит….

— Как, Эли? Как это сделать? Как мне перестать в каждом мужчине видеть мужа, который наставляет на меня оружие? Как научится снова доверять? Как не думать о том, что за всеми этими красивыми словами может скрываться фальшь? Знаешь… я даже просто переспать ни с кем не могу…. Не хочу… — она покраснела. — Когда на меня мужчина смотрит, я все время думаю…. Ощущаю себя… вещью, что ли. Вижу интрес, желание, а внутри все молчит. Не реагирует. Однажды…. Думала получится, но….

Эли внимательно посмотрела на подругу. Очень внимательно.

— Лоскутов?

— Да, — кивнула та, ощущая, как начинают гореть уши и щеки.

— И он отказался, да?

Дана просто кивнула, сделала большой глоток чая, не глядя подруге в глаза.

— Только с ним и могла бы…. — призналась тихо.

— То есть у тебя секса не было… уже пять лет?

Дана снова кивнула.

— Я только в нем Марата и не вижу….

— Только? — приподняла Эли бровь. — Только в нем?

Дана упрямо молчала, поджимая губы, а потом взорвалась.

— Да! В Ярове тоже! Но…. Господи, Эли! Чем дальше от меня этот человек, тем мне легче! Да, он не Марат, но он — не лучше! Я помню… понимаешь, я все время помню его слова. Как он бил меня ими. Как унижал. Как показывал мне снова и снова что я лишь вещь. Вот и выбор у меня, Элька…. — с горечью заметила она, — или Толя, который меня не хочет. Или…. Этот урод обгорелый…

Эли передернуло от слов подруги, но она промолчала. Дана тоже не хотела говорить, ощущая горький привкус во рту.

— Кто лучше меня знает Марата? — она перевела разговор со скользкой темы. — Его вкусы, его привычки, что его цепляет, что его бесит? Кто лучше может предугадать его шаги?

— Люди меняются, — покачала девушка головой, — сильно меняются. Он за эти годы, судя по всему, стал гораздо более опасным, Данка. У него больше денег, больше власти, больше возможностей. Это все людей меняет и не в лучшую сторону. Каждый раз, когда все сходит ему с рук, он становится все более и более безжалостным и изощренным. Алину вспомни. Она из-за него себе вены перерезала…. Что он с ней сделал? Как ее ломал? Чем угрожал? Ты говоришь, что знаешь его, расставила ему ловушку, но прошло десять дней, а он в нее так и не попал.

Дана досадливо прикусила губу. В этом Эли была права: она точно знала, как вести себя с Маратом, чтобы зацепить. Отыграла свою роль как по нотам, видела интерес, желание в его холодных глазах. Но с момента интервью прошло десять дней, а он не подал ей ни малейшего знака, сигнала. Холодно отправила ему материал, но снова не было ответа, кроме как сухого письма пиар службы, что спорных моментов нет.