Дана вцепилась в край стола. Она не сопротивлялась по-настоящему — тело уже знало, что это бесполезно. Только голова моталась из стороны в сторону, как будто она могла отогнать реальность.

Слезы потекли по щекам, размазывая тщательно нанесенную тушь, оставляя на лице грязные следы.

Алексей замер на секунду — глядя на эти слезы, на ее дрожащие губы, на то, как она пытается спрятать лицо, отвернувшись. Что-то в нем дрогнуло — не жалость, нет. Что-то более темное, более опасное. Желание сломать ее окончательно, здесь и сейчас, на этом столе, чтобы каждый раз, когда она будет вспоминать Марата, перед глазами вставал он.

Наклонился, прижался лбом к ее лбу — тяжело дыша, касаясь губами ее губ.

— Плачь, милая, — прошептал он. — Плачь громче. Пусть этот кабинет запомнит твой плач. Пусть он запомнит, что теперь здесь хозяйничаю я.

Он вошел в нее резко, одним движением — без предупреждения, без подготовки. Она вскрикнула — коротко, надрывно, — и тут же закусила кулак, чтобы заглушить звук. Он двигался жестко, глубоко, каждый толчок — как удар, как напоминание: это его стол. Его кабинет. Его женщина.

За окном сияло солнце. Город жил своей жизнью — машины, люди, шум. А здесь, на столе, где когда-то лежали контракты и бокалы с шампанским, теперь была только она — сломанная и плачущая.

Он кончил ярко и мощно, не давая ей выскользнуть из рук. Сам едва сдержал крик, прикусив ее губу. А после — оттолкнул.

— Соберись, — грубо бросил ей, вытираясь салфетками, бросая их, не заботясь, в чистое мусорное ведро, и застегивая одежду. Дана сползла на пол, всхлипывая — ноги ее не держали. Ему пришлось самому поставить ее на ноги и почти силой толкнуть в комнату отдыха.

— У тебя десять минут, — приказал он, — иначе пожалеешь. Здесь, — он усмехнулся, быстро окидывая взглядом комнату, — есть все для баб. Твой муж ценил комфорт.

Дана сидела на мягком ковре, трясясь от сдерживаемых эмоций. Глаза отмечали то, о чем сказал Яров — духи на полке — не ее, комплект белья — не ее, туфли в приоткрытом шкафу — не ее.

Пока она любила мужа, он спал с кем хотел.

Она подняла руку — медленно, как во сне — и коснулась флакона духов. Пальцы дрожали. Открыла крышку. Вдохнула.

Запах ударил в ноздри — чужой, приторный, как предательство.

Дана задохнулась от боли.

Когда она вышла из комнаты, Алексей, развалившись в кресле Марата, листал документы, прихлебывая кофе. Поднял на нее глаза, отмечая, что она привела себя в порядок, умылась, смыв косметику и макияж, но даже без них выглядела красавицей, и кивнул, приказывая сесть напротив.

— Где сейф, Дана? — спросил в лоб.

— За шкафом, — ответила она, моргнув.

— Код?

Женщина прикрыла глаза и назвала последовательность цифр, понимая, что все равно он узнает.

Алексей тут же проверил ее слова, открывая сейф и доставая содержимое. Внутри лежало ровно то, что он ожидал: несколько тонких папок в пластиковых обложках с логотипом «Лодыгин Групп», стопка дискет в черных коробочках без маркировки, пачки наличных в банковских упаковках — евро и доллары, тысяч по сто пятьдесят, на глаз. Еще одна маленькая коробочка — бархатная, черная, наверняка с чем-то из драгоценностей, которые Марат любил дарить «на память». Алексей не стал открывать ничего сразу. Просто вытащил все на стол — аккуратно, методично, как будто раскладывал трофеи.

Потом повернулся к ней.

— Код от ноутбука? — спросил тем же ровным, требовательным тоном.

Дана сидела неподвижно, глядя куда-то мимо него — в окно, на город, который теперь принадлежал ей только на бумаге.

— Я не знаю, — ответила она отрешенно. — Марат меня не посвящал в тонкости бизнеса и дел.

Голос был пустым, как будто она повторяла заученную фразу из другой жизни.

Алексей выдохнул — коротко, раздраженно. Не то чтобы он верил, что она скажет правду сразу, но все равно злился на эту демонстративную отстраненность.

Снова вздохнул, нажал на селектор и приказал Лилии вызвать начальника IT отдела. Подумал, и ласково спросил у той о пароле.

Лилия, не сдерживая триумфа, назвала код. Дана дернула губами, когда, повинуясь приказу нового начальника девушка принесла ему новую чашку с кофе. Дане налить свежий она даже не подумала.

Яров проводил Лилию долгим задумчивым взглядом.

— Завтра ее в компании быть не должно, — едва слышно сказал он. — Сейчас ты прикажешь начальнику отдела кадров найти причину для ее увольнения и найти мне нового человека, Дана. Желательно женщину в возрасте, лет 40 — опытную и работящую.

— Сам это сделай, — Дана даже не заметила, что огрызнулась. Изуродованные губы ее мучителя дернулись в улыбке.

— Всему свое время, Дана, всему свое время. Через час приедет нотариус. И ты, моя дорогая, с приветливой улыбкой, подпишешь генеральную доверенность на мое имя, — он встал, подошел к женщине, поцеловал ее в шею. — Без глупостей, Дана. Это мой нотариус и уже мой кабинет. И то, на что я способен ты уже знаешь. — Женщина сжала зубы, а Алексей погладил ее по мягким волосам. — Не бойся. Я же обещал, милая, что ничего для тебя не изменится. Шлюхой жила, шлюхой и останешься. Но — уже моей.

Дана едва сдержалась, чтобы не отпрянуть от отвращения. Алексей это заметил, черная ненависть снова ударила в голову — он видел, как действует на нее его изуродованное Маратом лицо. Как и на остальных.

— После нотариуса, — он положил руку на маленькую грудь, — поедем в ваше гнездышко, Дана.

Женщина дернулась всем телом, он почувствовал рукой как забилось ее сердце.

— Рассчитаешь всю прислугу, закроешь дом, ключи отдашь мне, моя красавица. Мои люди поедут с нами, солнышко, так что, если надумаешь просить помощи у своих помощниц — хорошо подумай. У Марины Павловны — ипотека, а у ее мужа, который за вашим садом присматривает — больная печень. У Арины и Милы — учеба. Мила, к тому же, мать-одиночка. Испортить жизнь я могу каждой из них, — он прикусил ей ухо, наслаждаясь ароматом духов, ее теплом и мягкостью волос. — Их безопасность — теперь твоя ответственность, Дана. К тому же, — Алексей заставил ее посмотреть на него, — ты же не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо на вашей кровати?

Он застонал в темноту ночи, вовремя вогнав ногти в ладонь — не хватало только привлечь внимание охраны колонии. Тогда, три года назад он ломал ее, безжалостно и жестоко, наслаждаясь ею. Не понимая, что хочет женщину, а не тень. Думая, что радуется ее боли, заполняющей его пустоту. Но это была не боль, это сама Дана, со своими мягкими волосами, сладкими губами, своей волей, притупленной его насилием, заполняла его. Двух недель не прошло, как она вошла в его жизнь, и через месяц он уже не мог представить жизни без нее. И ненавидел ее еще сильнее.

Повернулся к холодной стене, закрывая глаза. Теперь сломаны уже они оба. Навсегда.

2012 г.

Дана открыла глаза от ярко бьющего в лицо света, заливающего уютную комнату. Камин прогорел за ночь, за окном кричали чайки. Слабость была жуткой, но голова, как ни странно, чистой. Не болела, мысли не путались.

Горло еще саднило и пересохло до боли — каждый вдох царапал, как наждачка. Дана попыталась сглотнуть и повернула голову влево, пытаясь понять, где она вообще находится и что делать дальше.

— А… проснулась, — услышала приятный мужской голос из угла комнаты. И вздрогнула всем телом.

Мужчина, постоялец отеля, вытащивший ее из воды, потирал лицо, снимая ноги с журнального столика — видимо провел в кресле всю ночь. Темная щетина, слегка помятая рубашка, рукава закатаны до локтей. Под глазами залегли синеватые тени, но лицо в целом приятное. Да и сам он был приятным — это она отметила еще в день его заселения. Когда внезапно позвонила хозяйка и сказала, что на все новогодние праздники отель снял постоялец — то ли писатель, то ли бывший силовик, уставший от работы и людей.

Тогда Дана испугалась по-настоящему. Почти два года она выстраивала вокруг себя невидимую стену. Почти два года работала здесь горничной летом — в бесформенной мешковатой униформе цвета мокрого асфальта, с низко опущенной головой, пряча лицо под косынкой так тщательно, что ни один волос не выбивался наружу. Никто не должен был ее запомнить. Никто не должен был посмотреть в глаза дольше трех секунд. Зимой же отель пустовал почти полностью — и она оставалась здесь одна, на несколько километров вокруг только ветер, море и кошки, которые приходили греться у камина и уходили так же бесшумно, как появлялись.