Дана рассматривала незнакомку. Впрочем, совсем незнакомкой та не была — женщина отчетливо помнила как тонкая, узкая ладонь обхватила ее запястье в воде и с неожиданной силой тащила вверх, к берегу, к спасению.

— Больно говорить, да? — девушка легко покачала головой, словно сама отвечала на свой вопрос. Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутую занавеску, зацепился за ее волосы и на мгновение окружил лицо мягким, ангельским ореолом. — Ты двое суток горела в жару… металась, что-то кричала про воду и про… про «хватит». Твой… — она на секунду замялась, подбирая слово, — …хм, сосед, что ли? Он очень переживал. Почти не отходил. Сидел вот тут, — она похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой, — держал тебя за руку, когда ты начинала задыхаться. Я видела.... когда гуляла...

Постоялец…

Черт…

Дана совсем забыла о нем. Там, на берегу она больше не могла жить. Смотрела на волны и вдруг поняла, что не может так больше. Каждый день, из года в год, от часа к часу, каждую минуту сознавать, что вся ее жизнь — ложь. Что никогда ничего не изменится, и что она вынуждена будет засыпать и просыпаться, осознавая, что всего лишь вещь, предмет, который продали, предали, разбили и выбросили за ненадобностью.

Горечь полынью затопила рот.

Зачем ее вытащили из воды? Хватит ли у нее сил снова совершить задуманное?

Незнакомка нахмурилась и схватила Дану за руку.

— Это ведь не выход…. — прошептала она, глядя на женщину своими янтарными глазами.

Дана резко вырвала руку и отвернулась.

— Всегда есть выбор… — продолжила девушка.

— У меня его нет, — отрезала женщина, закрывая глаза. — Мне его не дали. И… зачем ты… вытащила…

— Потому что жизнь — это высший дар, который нам дала природа, — голос девушки зазвенел. — Никто не имеет права ее забирать. Ни другие. Ни мы сами. Даже когда кажется, что все уже кончено… даже когда внутри только пепел и соль… она все равно остается даром. И выбрасывать его — это предательство.

— Ты меня даже не знаешь! — сквозь боль в горле рявкнула женщина, вырывая руку из руки девушки. — Зачем ты влезла!

Девушка печально вздохнула. Помолчала несколько минут.

— Я часто видела тебя на берегу, — наконец, прервала она молчание. — Ты очень красивая. И животных любишь, я наблюдала, как все окрестные коты сбегались к тебе. Ты даже чаек подкармливаешь….Прости, я видела, что тебя не смыло волной, что это — не случайность. Но погибнуть так…. Такой как ты…

— Какой? — с горечью бросила Дана.

— Яркой, — просто ответила незнакомка. — Сильной. Красивой.

— Моя красота — мое проклятье! Пусть бы лучше я была… уродкой! Тогда…. — внутри у Даны все горело от невысказанности. Боль, которая должна была утихнуть за два прошедших года, на самом деле все время жила в ней. Она молча крепла, расползалась, отравляя женщину изнутри, ожидая своего часа. — Тогда, меня бы смогли любить! Тогда бы меня не стали использовать! Тогда бы…. Боже, я могла бы жить обычной жизнью!

Девушка молча смотрела, как Дана металась по широкой двуспальной кровати — тонкое одеяло сбилось в ком, простыня промокла от пота, волосы липли ко лбу и щекам. Женщина дергалась, будто пыталась вырваться из невидимой хватки, пальцы судорожно цеплялись за край матраса, а губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же.

— Он же просто меня использовал! — вырвалось вдруг хрипло, надтреснуто. — Один ненавидел… второй бросил на растерзание… Я… всего лишь кукла в их руках! Всего лишь вещь! Всего лишь… — голос сорвался в короткий, болезненный всхлип. — Я не хочу так жить… Не хочу жить!

— Ты не кукла, — девушка снова взяла Дану за горящую огнем горячки руку. — И никогда ею не была. И жить ты должна, дыша полной грудью, а не скрываясь на краю географии. А твоя смерть… разве она не порадовала бы твоих врагов? Разве не этого они хотят? Чтобы ты умерла, пропала навсегда, исчезла из этого мира навсегда. И тогда их победа оказалась бы полной, а их преступления — безнаказанными.

В глазах Даны все плыло и двоилось. Лицо девушки то приближалось, то отдалялось, будто ее качало на волнах лихорадки. Голова раскалывалась — боль пульсировала в висках, в затылке, отдавалась в зубах. Из груди рвались короткие, рваные рыдания — не плач даже, а судороги, от которых болело под ребрами.

— Нет, — продолжала незнакомка, и ее голос звучал все четче и четче в ушах, — ты не имеешь права умирать. В первую очередь перед самой собой. Потому что только твоя жизнь — вечная угроза над теми, кто сломал тебя, кто использовал, кто предал, кто ударил в спину.

Дана дышала тяжело, со свистом. Слезы наконец прорвались — горячие, соленые, текли по вискам в волосы, смешиваясь с потом. Она не вытирала их. Только смотрела в потолок, где тени от веток акации медленно ползли по белой краске.

— Я устала… — прошептала она еле слышно. — Так устала…

— Я знаю, — девушка погладила ее по волосам, голос становился все тише и спокойнее, — я знаю. Тебе надо спать. Завтра будет новый день, новые возможности, новые события, новая жизнь, — светлое лицо расплывалось перед глазами, руки успокаивали, приносили облегчение, спокойствие, — Спи, Дана, — раздалось где-то далеко. — Спи. И не думай о смерти. Костлявой рано забирать тебя…. Слишком рано….

За окном солнце уже почти село — небо над морем стало густо-фиолетовым, с одной узкой полосой оранжевого на горизонте. Волны продолжали набегать на пляж около старого отела в одном из номеров которого спала, разметавшись по кровати женщина с рыжими волосами. Спала крепко, впервые за два года без сновидений.

Вернувшийся с кухни мужчина подкинул дров в камин, подошел к ней, глядя на точеное лицо, место которому где-нибудь на обложке журнала. Зеленые глаза мужчины — обычно холодные, настороженные, с той стальной искрой, которая заставляла людей отводить взгляд, на несколько мгновений утратили свою броню. Потеплели. Смягчились. Успокоились.

Он поправил сброшенное ею одеяло, задел мокрый лоб и улыбнулся — жар спал. Она тихо вздохнула во сне — до него долетело тепло ее дыхания.

Сел в глубокое кресло, в котором провел последние две ночи и устало откинулся на спинку, закрывая глаза, позволяя себе отдых и несколько минут покоя. Потом достал телефон, потер высокий лоб, нахмурился, читая сообщения, которые приходили с завидной регулярностью. И отправил только одно слово.

«Выздоравливает».

Алексей снова, снова и снова перечитывал сообщение. Единственное, отправленное за три дня. И чувствовал, как растекается по мышцам острое чувство облегчения. Убрал телефон подальше, лег на шконку. Привычным усилием отгородился от внешнего мира: от лязга ключей в коридоре, от приглушенных голосов за стеной, от вечного гудения вентиляции, которое в этой камере никогда не выключалось полностью. Тело — само по себе, разум — сам по себе. Этот навык он отточил до автоматизма. Без него давно бы спятил, окончательно сошел с ума — еще тогда, в белой палате с видом на заснеженные склоны, в закрытой клинике высоко в Швейцарских Альпах. Где мало кто, даже его родной отец, верили, что он выживет. И только его ненависть, которая горела в нем лютым пламенем, сильнее, яростнее с каждым днем мучений, не давала ему сдаться.

Он плохо помнил, как выбрался из пылающего дома со сломанными ногами, а может его просто вынесло взрывной волной, он плохо помнил, как смог достучаться до отца. Вообще не помнил, как его доставили в больницу и не знал, сколько операций перенес.

Позже, когда он уже мог говорить, один из хирургов — сухой пожилой немец с усталыми глазами — сказал ему почти с восхищением:

«Герр Яров, вы — медицинский феномен. Семьдесят восемь процентов ожоговой поверхности тела, множественные переломы, тяжелая ингаляционная травма… По всем протоколам вы должны были умереть еще на третьи сутки. А вы взяли и решили иначе».

Алексей тогда только криво усмехнулся обожженными губами.

Он не «решил иначе».

Он просто отказался умирать, пока не получит возможность посмотреть в глаза тем, кто поджег его дом, кто убил его семью, кто уничтожил его жизнь. Пока не сможет ответить той же монетой.