— Тащите его вниз…. Сломайте ноги…

Размытые, дёргающиеся кадры. Снова чья-то рука небрежно вытерла объектив, размазав кровь по линзе.

— Я тебя достану, мразь!!! — крик Ярова оборвался диким рёвом боли и хрустом ломаемых костей.

— Нет… ты не достанешь, — спокойно ответил голос. — Ты сдохнешь. А я… я скоро женюсь. Красивый голос у моей невесты, правда? И сама она красавица, не хуже твоей. И у меня будет нормальная семья… дети...

— Ты сдохнешь… — уже не крик, а стон, полный невыносимой боли.

— А теперь — последний квест, Лёша. Ты внизу. Твои шлюшки — наверху. Как думаешь, кто будет быстрее? Ты… или огонь?

Перед камерой всё вспыхнуло ярко-оранжевым. Запись на мгновение ослепила.

Они вышли. Все четверо. Кроме человека, который уже не был похож на человека.

Дом трещал и гудел, пожираемый пламенем. Огонь быстро набирал силу, пожирая деревянные перекрытия.

Но два крика перекрывали даже гул огня.

Женский — хриплый, уже почти безнадёжный.

И детский — пронзительный, полный ужаса:

— Па-а-а-а-а-апа!!!!

Дана пошатнулась, ноги мгновенно стали ватными. Мир резко накренился, и если бы не Лоскутов — белый как мел, почти серый, с мёртвым лицом — она бы рухнула прямо на пол кухни.

Он успел схватить её за локоть, но даже его хватка была слабой, дрожащей. Следующую секунду она помнила плохо.

Рванула в ванную, едва не сбив стул. В ушах всё ещё стоял пронзительный детский крик «Па-а-а-а-апа!!!!», хриплые стоны Амелии и низкий, животный вой Ярова.

Её вырвало сразу, как только она упала на колени перед унитазом. Мощно, сильно, судорожно. Желудок выворачивало наизнанку. Когда там уже ничего не осталось, пошла горькая жёлчь. Спазмы сотрясали всё тело, она не могла даже нормально сесть — ноги разъезжались на мокром кафеле.

Холодный пот мгновенно покрыл спину и виски. Горло горело. Глаза слезились. Она хрипела, кашляла, её трясло крупной дрожью.

— Дана… — раздался за спиной то ли шёпот, то ли хрип Лоскутова.

Он вошёл без стука, тяжело опустился на кафельный пол рядом с ней и схватился за голову обеими руками. Его пальцы глубоко впились в волосы, костяшки побелели.

Несколько долгих секунд в ванной слышались только её тяжёлое, прерывистое дыхание и тихий, почти беззвучный стон Анатолия.

Он сидел рядом, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку невидящим взглядом. Лицо его было совершенно серым.

— Господи… — наконец выдавил он едва слышно. — Что же это за мразь…

— Сотри… запись… — прохрипела женщина, между спазмами. Тело колотило так, что она с трудом выговаривала слова. — Если… Леша… увидит…. Нет… Нельзя.... чтобы увидел... снова....

Лоскутов кивнул.

— Уже, — ответил он мёртвым, совершенно пустым голосом. Впервые на её памяти он достал сигарету и закурил прямо в ванной. Руки у него заметно дрожали.

Желудок Даны снова скрутило. Она судорожно вдохнула, пытаясь удержать новый приступ.

— Там… ещё одна запись… — тихо продолжил Лоскутов. Дана кивнула, зажмурилась и задержала дыхание. Из глаз хлынули горячие слёзы.

— Толь… — голос её сорвался. — Он ведь… он ведь со мной разговаривал… когда Лёше… кости ломали… Боже мой…

Она не замечала, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с потом и остатками рвоты.

— Как он меня сразу не убил? Я ведь… не знала… Богом клянусь — не знала…

— Я знаю, Дана, — глухо ответил Лоскутов.

Одним резким движением он притянул её к себе и крепко прижал к груди. Его рубашка мгновенно промокла от её слёз и холодного пота.

— Знаю… Ты ни в чём не виновата, родная… ни в чём, — шептал он, прижимаясь губами к её макушке. — Боже…

Лоскутов запрокинул голову назад, упёршись затылком в кафельную стену. Его глаза были закрыты, лицо искажено болью.

— Они заставили его смотреть… — всхлипнула Дана, — смотреть… как её…

— Дана… — он прижимал её всё сильнее, будто пытался защитить от того, что они уже увидели.

— Толя… боже… что он перенёс? Что?! — она захлёбывалась слезами, тело её сотрясалось в рыданиях.

— Какой же это ад… какой же это ад…

Лоскутов молчал. Только крепче обнимал её дрожащее тело, а по его щеке медленно сползла одна единственная тяжёлая слеза.

В маленькой ванной повисла тяжёлая, удушающая тишина, нарушаемая только тихим плачем Даны и редкими затяжками сигареты.

Дана опрокинула стакан с коньяком одним глотком выпивая содержимое. Руки ходили ходуном, она тяжело вдыхала запах табака, повисший на кухне плотным туманом, Толя курил одну сигарету за другой. Оба молчали, с ужасом глядя на вторую папку — теперь уже единственную, помеченную буквой «А».

Наконец Лоскутов щелкнул мышкой, и налил Дане еще пол стакана.

На этот раз запись была профессиональной, очень четкой, с удачным ракурсом. Мягкий приглушенный свет лился на большую комнату из встроенных панелей стен. В комнате стоял один единственный предмет мебели — огромная кровать, к которой была прикручена наручниками распростертая женщина — полностью обнаженная. На лице ее была маска, во рту — специфичный кляп, который сложно было с чем-то спутать.

Вокруг кровати стояли несколько человек, тоже в масках, закрывающих лица — не распознать.

— Ну что, — снова металлический голос, — хороша?

Остальные тихо, уверенно рассмеялись, медленно рассматривая беспомощное тело. Один из них подошел ближе и провел ладонью по ее бедру, словно оценивая товар.

Девушка, или женщина, едва заметно дернулась, но движение вышло вялым, почти бессильным.

— Кто первый? — спросил кто-то.

— А что, сегодня только одна? — разочарованно протянул другой.

— Увы… — металлический голос звучал почти с сожалением. — Только одна. Но зато какая. Качественная. Свежая.

Один из мужчин наклонился над кроватью, схватил женщину за подбородок и слегка повернул ее лицо к камере.

— Давай я, — он уже расстегивал ремень. — Давно не пробовал свеженькую.

Остальные снова тихо засмеялись — деловито, без лишнего азарта, как люди, которые делают привычную работу.

Женщина дернулась сильнее, но наручники, прикованные к тяжелой раме кровати, не дали ей даже толком пошевелиться. Из-под маски вырвался приглушенный, сдавленный стон. Глаза под прорезями маски были широко раскрыты — в них плескался животный ужас и мутная пелена.

Высокий мужчина забрался на кровать, грубо раздвинул ее ноги коленями и без всякой подготовки вошел в нее одним резким, глубоким толчком.

Женщина издала короткий, оборвавшийся крик — больше похожий на всхлип. Ее тело выгнулось, пальцы судорожно сжались в кулаки, но наручники звякнули и удержали на месте.

— Тихо, тихо… — почти ласково произнес металлический голос. — Не дергайся. Так только больнее будет.

Камера бесстрастно фиксировала все: как мужчина тяжело двигается в ней, как ее грудь вздымается от прерывистого дыхания.

Остальные стояли вокруг и смотрели. Кто-то закурил. Кто-то просто сложил руки на груди, словно наблюдал за интересным экспериментом.

— А что можно?

— Можно все, но осторожно. Не перестарайтесь.

Женщина дернулась всем телом, услышав эти слова. Из-под маски вырвался приглушенный, отчаянный стон. Она пыталась сжать ноги, но наручники и колени второго мужчины не позволяли ей даже этого.

Второй уже вошел в нее— медленно, глубоко, смакуя каждый миллиметр. Женщина замычала сквозь кляп, голова металась из стороны в сторону. Каждый толчок заставлял ее тело вздрагивать. Наручники звенели в такт движениям.

Третий мужчина подошел ближе, наклонился и сильно сжал ее грудь, оставляя красные следы от пальцев. Потом наклонился еще ниже и впился зубами в сосок. Женщина издала высокий, сдавленный визг — боль прошила ее насквозь.

— Красиво поет, — усмехнулся тот, кто курил. — Громче можно?

Металлический голос спокойно ответил:

— Можно. Но не до потери сознания. Еще пригодится.

Четвертый мужчина встал у изголовья кровати, расстегнул штаны и, схватив женщину за волосы, заставил повернуть голову в свою сторону. Он грубо вытащил кляп, и в ту же секунду вошел ей в рот, заглушая новый крик.