Которую она старательно уничтожила. Разорвала на части и сожгла в камине в бильярдной, даже не опасаясь уже, что он зайдет туда со стороны своего кабинета.

Лежала ночью, глядя в потолок и ругалась сама на себя.

Яров создавал видимость семейной жизни, а она участвовала в этом. И иногда забывала, где грань между его спектаклем и ее жизнью.

Через неделю она написала короткий рассказ. Ни о чем. Воспоминания о детстве, точно прочитанное когда-то «Вино из одуванчиков» Брэдбери. Перечитала, не понимая, к чему все это и снова поспешила в бильярдную. На этот раз рука дрогнула рвать лист, она просто смяла его и занесла руку над камином.

И была перехвачена другой рукой.

Он с силой сжал ее запястье, забирая комок бумаги. Сердце Даны заколотилось как бешенное, когда Яров развернул лист и, достав из кармана очки, внимательно вчитался в строки.

Захотелось ударить, отнять силой, она мысленно ругалась и на себя и на него, но ничего не сделала.

Он вздохнул, снял очки и посмотрел на нее.

— Разменять талант на дерьмо…. Дана… это надо было постараться, — и вернул ей лист, разворачиваясь и уходя обратно в кабинет.

Кровь бросилась в виски так сильно, что женщина, не выдержав, громко заматерилась.

После этого сожгла рассказ и не писала несколько недель.

А если и писала, то украдкой, в ванной, закрываясь, включая воду и четко отсчитывая десять минут. Пряча исписанные листы под ванной, в самом углу. Не хронику своего плена, а то, что у нее еще оставалось своего — сказки, которые когда-то придумывали они с мамой, сажая так нелюбимую ей рассаду на солнечном подоконнике. Сказки, которые она когда-то мечтала сохранить и читать своим детям. Они точно отпечатались у нее в памяти, ложась на листы бумаги ровными строчками. Перенося ее из ужаса повседневности в сказочные, далекие миры, неподвластные жестокости жизни.

Незаметно пролетел и декабрь.

Накануне Нового года Яров уехал из города. Просто взял и уехал, Дана все 31 декабря пробродила по второму этажу, вслушиваясь в звуки снизу, но ничего не услышала. Не приехал ни днем, ни вечером. И женщина даже не знала, что происходит.

До срока вступления ее в наследство оставались считанные дни. Что будет дальше — она не имела ни малейшего понятия. Когда Ангелина принесла ей праздничный ужин и бокал шампанского — едва не разревелась — это казалось горькой насмешкой над жизнью. Залпом выпила алкоголь, чтобы хоть немного на сердце стало теплее, но это не помогло. Разве что разболелась голова.

Она лежала в кровати, слушала праздничный эфир «Нашего радио» и позволила себе тихо плакать в подушку.

Он вошел так же неслышно как обычно. Не включая света сел на ее постель, положив руку на плечо. Повернул на спину и вытер ее слезы губами, выпил их, касаясь поцелуями мокрых глаз. Встал и ушел, оставляя после себя только едва заметное тепло.

Дана не могла в это поверить. Не тронул. Не лег рядом. Просто ушел.

Приподнялась на локтях, вслушиваясь в глубокий голос Кипелова и тишину дома.

На столе что-то стояло.

Не одеваясь она спустилась босыми ногами на пол и подошла к столу, обнаруживая на нем подарочный пакет. Не удержалась, открыла, выкладывая содержимое на стол.

Большой, удобный блокнот в твердой обложке с золотым покрытием — не дешевый ежедневник, а настоящий, с плотной кремовой бумагой, которая приятно шуршала под пальцами. И футляр — узкий, бархатный, темно-синий. Внутри — ручка с золотым пером и ярко-фиолетовым камнем в огранке на колпачке.

Больше ничего.

* российский журналист и политический обозреватель, признанный "иностранным агентом"

** песня В.Кипелова "На грани"

2012 г.

Анатолий громко хмыкнул на ее слова, посмотрев исподлобья, насмешливо.

— Ты-то может и не хочешь, Данка, вопрос не в тебе, а в том, оставят ли тебя в покое, — длинные, красивые пальцы быстро нарезали овощи для салата и побросали их в глубокую тарелку. Закончив, Лоскутов молча подвинул тарелку к себе, положил себе внушительную порцию мяса и овощей, потом небрежно пододвинул вторую тарелку к Дане. Сам сел напротив, широко расставив локти, будто занимая все пространство кухонного стола.

Дана осторожно надрезала кусочек мяса. Снаружи корочка была золотисто-хрустящей, а внутри — розовое, почти прозрачное, оно истекало горячим соком. Аромат ударил в нос так сильно, что она невольно сглотнула, хотя старалась делать вид, что ей все равно.

— Твое призвание — готовить, — ядовито заметила она. — Психолог из тебя никакой.

— Я во многом хорош, — самодовольно заметил Лоскутов. — Когда нечего жрать, Данка, и из скорпионов деликатес сделаешь.

Он не просто видел — пробовал на вкус всю ту грязь, страх и безысходность, о которых большинство людей предпочитает даже не думать.

Она положила вилку.

— Как ты оказался на службе? — внезапно спросила, устав ругаться.

— Как все, — пожал он плечами, — хорошая наследственность, умная голова, лучшее образование, какое только можно было выторговать, выучить или купить. И, конечно, закрытые московские элиты, где тебя с пеленок учат: кто ты, кому принадлежишь и как правильно падать на колени, не пачкая штанов. Ешь, пожалуйста, пока не остыло. На тебя смотреть без слез невозможно, — добавил он.

Она послушалась, разрезая мясо на кусочки.

— У меня, Дан, выбор был не особо большой, — продолжал Лоскутов. — С детства меня готовили на дипломатическую службу: языки, умение улыбаться, говорить одно — делать другое…. Многое еще. Потом МГИМО, потом… — он усмехнулся, — стажировка, где я проявил себя. Забавно, — он посмотрел на отрезанный кусочек у себя на вилке, — пока Леха злился на отца из-за своей матери, я злился на Леху из-за его свободы выбора.

Дана разжевала горошек перца, ощутив горечь во рту. Невольно поморщилась, но Лоскутов этого словно и не заметил.

— Отец и его пытался заставить пойти своим путем, а Леха встал в позу. 16-тилетний шкет дал папаше такой отпор, что все в доме уши прижимали. Ох и орали они тогда… — зеленые глаза засверкали от воспоминаний. — И он отстоял свое мнение, а отец сказал, что и пальцем больше для Лехи не пошевелит. Тот пожал плечами, собрал манатки и вечером на поезде уехал обратно к матери.

Дане хотелось сказать, что она не хочет ничего слышать об этом, но беда была том, что хотела. А Лоскутов замолчал, полностью переключившись на еду.

— Он не любил интриги, Дана, — тихо сказал Анатолий, — он хотел для себя другого. С детства воспитанный на земле дедом и матерью, он любил свой дом, свой край, свою землю. Дед его по матери занимал высокую должность еще при советах, управлял целым районом. Потом приватизировал многое, но не разбазарил, а преумножил. И был рад, что внук пойдет по его стопам. Отцу пришлось смириться, хотя он всегда кривил губы, понимая, что со своим потенциалом Алексей куда большего бы добился в Москве. Тот закончил сельхозакадемию, с каждым годом увеличивал свои владения, создавая крепкий агропромышленный комплекс. Но делал это спокойно, без криминала, договариваясь. Его уважали фермеры, он стал местным депутатом, но выше не лез — знал, что такое власть не понаслышке. Женился…. — в голосе Анатолия послышалась неподдельная боль. Такая, что Дане последний кусочек поперек горла встал.