Но это была мама. Его мама, которую он любил. Которой доверял. Поэтому он не стал возражать, не стал спрашивать про папу, его он побаивался.

Они выехали за пределы роскошного поселка и оставили машину — просто бросили, даже не заперли. Перебежали дорогу под фонарем, сели в рейсовый автобус — старый, пахнущий бензином и мокрой одеждой. Мама купила билеты у водителя наличными — смятыми сотками из кармана. Автобус был почти пуст: несколько старушек с сумками, парень в капюшоне, спящий у окна, женщина с ребенком помладше. Никто не смотрел на них.

Мальчик опустил голову на мамины колени. Она гладила его по волосам — медленно, дрожащими пальцами. Он закрыл глаза. Автобус тронулся — мягко, с тяжелым вздохом.

Мама тихо заплакала — без всхлипов, просто слезы катились по щекам и падали на его макушку. Он не спрашивал, почему она плачет. Просто прижался ближе.

— Мой хороший, — шептала женщина, пряча под платком серебристые волосы, — мой малыш… Мы уедем… мы больше не нужны твоему отцу…. Мы уедем от него подальше.

Слеза капнула на растрепанные светлые волосы, женщина откинулась на спинку автобусного кресла. Она не очень понимала, что делать дальше, она не очень знала, как быть и куда ехать. У нее было немного денег, тяжелая от похмелья голова, тошнота, которая теперь сопровождала ее повсюду.

Раз Марат предал, бросил ее — он не увидит ни ее ни сына. Может тогда он поймет, что потерял семью. Свою семью. Тех, кто его по-настоящему любил.

Променял на сиськи и жопу молодой нахалки.

Он еще пожалеет. Она это точно знала. Пройдет год или два — и он найдет их. Сделает все, чтобы вернуть. Может, даже встанет перед ней на колени, поняв, что потерял. Ведь за каждым успешным мужчиной стоит его женщина. Она всегда была его тылом. Всегда прикрывала его. Терпела сложный характер. Помогала, чем могла. А теперь…

А эта вертихвостка… Она его бросит. Зачем он ей — молодой и красивой? Ему уже сорок шесть — он на двадцать лет старше этой мерзавки! Нужен ей только из-за денег. Из-за статуса. Из-за того, что можно повесить на руку в дорогом ресторане и сфотографироваться для сторис. А когда деньги перестанут быть бесконечными или когда она найдет кого-то моложе и с большим счетом — бросит. Как бросила бы любую другую игрушку.

Надя была уверенна.

От усталости и напряжения последних дней ее клонило в сон.

Все у них будет хорошо. Она приедет в другой город, найдет работу. Она снова станет такой красивой как и была, на нее снова станут оглядываться другие мужчины, моет даже дарить подарки. За ней обязательно будут ухаживать — она ведь еще так молода. А Марат… он будет сгорать от ревности, не зная где она и главное — с кем.

Автобус дернулся и остановился резко, с тяжелым вздохом пневматики. Женщина по инерции завалилась вперед, ударившись лбом о спинку переднего сиденья — боль вспыхнула мгновенно, острая, как укол. Она резко проснулась, хватая ртом воздух, и первое, что увидела — черные тонированные джипы, прижавшие автобус с двух сторон, как клещи. Огромные, матовые, без номеров, с мигалками на крыше, которые сейчас не горели, но все равно кричали о власти.

Сердце Нади заколотилось — от страха и странного, болезненного восторга. Марат нашел их. Так быстро. Слишком быстро.

Двери джипов открылись одновременно — четко, синхронно. Из машин уже выбегали похожие друг на друга крепкие парни в черных куртках и балаклавах, натянутых до бровей. Двигались молча, без криков, без лишних слов — как люди, которые делают это не в первый раз.

Они ворвались в автобус через обе двери — переднюю и заднюю, отрезая пути. Пассажиры замерли: старушки с сумками вжались в сиденья, парень в капюшоне у окна спрятал телефон, женщина с ребенком прижала малыша к себе так сильно, что тот захныкал.

Надя даже не пыталась бежать. Просто сидела, обхватив сына руками, чувствуя, как его маленькое тельце дрожит. Ванечка проснулся окончательно, испуганно завертел головой, вцепился в ее свитер.

В первом из вошедших она сразу узнала Самбурова — огромного, голодного, похожего на злобного пса, который наконец-то учуял добычу. Он прошел по салону тяжелым шагом, не глядя на остальных пассажиров. Остановился перед ней. Наклонился — так близко, что Надя почувствовала запах его одеколона: резкий, с нотой металла и пота.

— Надежда, — прошипел он сквозь зубы, голос низкий, как рычание. — На выход.

Он подхватил сонного Ванечку на руки — одним движением, без церемоний, как будто мальчик был свертком. Ванечка пискнул, дернулся, но Самбуров уже шел к выходу, крепко прижимая ребенка к груди.

Один из парней — молодой, с короткой стрижкой и пустыми глазами — схватил Надю за локоть. Пальцы впились в кожу сквозь свитер, как тиски. Она тихо застонала от боли, но он даже не посмотрел на нее — просто потащил наружу, как куклу.

Бабки в салоне смотрели осуждающе, поджимая губы, перешептывались: «Господи, что ж это такое…», «Бедный мальчик…». Но никто не вмешался. Никто не крикнул. Никто не встал. Только проводили взглядами — испуганными, осуждающими, но бессильными.

Как только они оказались на улице, автобус тронулся, унося с собой свидетелей, оставляя испуганную женщину один на один с псами любовника.

Автомобиль Марата Надя узнала сразу. Он подъехал и затормозил на такой скорости, что поежились даже охранники.

Выскочил из машины — широкоплечий, яростный, красивый, злой. Его глаза горели от ярости и бешенства. Надя внутренне улыбнулась — дорога, она по-прежнему дорога ему, раз его так разозлил ее поступок.

Он подошел к ней, все еще почти висевшей в жесткой хватке безопасников.

А потом размахнувшись ударил по лицу.

Не ладонью. Кулаком.

Так бьют не женщину, так бьют боксерскую грушу.

В лице что-то хрустнуло. От жуткой, непереносимой боли Надя завыла, заскулила как щенок, которого пнули жестокой ногой.

Она дернулась, ноги подкосились, но охранники не дали ей упасть. Марат смотрел ей прямо в глаза, и впервые в жизни Наде стало страшно.

Не просто страшно, что он уйдет, что бросит ее. Нет. Это был животный, первородный ужас жертвы перед своим охотником. Он смотрел на нее не как на человека, не как на любовницу или любимую женщину. Он смотрел на нее выбирая место для удара.

И снова ударил. Теперь в живот. Коротко и быстро — профессиональный, выверенный удар, без лишнего замаха. Кулак вошел под ребра, как нож в масло, выбивая весь воздух из легких. Надя задохнулась — не крикнула, а именно захлебнулась, рот открылся, но звука не было. Мир сузился до черных кругов перед глазами, до судорожных попыток вдохнуть хоть глоток воздуха, до тошноты, которая подкатила к горлу волной. Она согнулась пополам, ноги подкосились и на этот раз она все-таки упала — прямо на горячую, пыльную землю, которая тут же забила ей нос и горло.

Марат стоял над ней — дыхание ровное, даже не сбилось. Костюм чистый, манжеты не запачканы. Только костяшки правой руки чуть покраснели.

— Что с сыном? — голос Марата был абсолютно без эмоциональным, как будто спрашивал о погоде.

— Он в машине, Марат Рустамович, — тут же отрапортовал Самбуров, равнодушно глядя на корчившуюся в грязи женщину. — Не пострадал, только маленько испугался.

— Хорошо, — Марат был по-прежнему равнодушен. — Везите его домой.

— А эту куда? — кивнул Самбуров на Надю.

Марат медленно повернул голову к своему безопаснику. Взгляд — мертвый, пустой, но уже с той самой искрой, которая появлялась перед тем, как он отдавал окончательный приказ.

— В подвал суку. На цепь. Без еды и воды.

Он произнес это спокойно, без крика, без злобы в голосе — просто факт. Как будто говорил о том, куда поставить машину или где оставить документы.

Развернулся и направился к автомобилю — широким, уверенным шагом, не обращая внимания на скулящую от ужаса любовницу, до которой, наконец, дошли его страшные слова.

Капли падали на холодный бетонный пол как метроном, отсчитывая одно им известное время.