Когда девушку перевели в приемную, ее бывшие коллеги с завистью перешептывались у нее за спиной. А вот сама она для себя решила держаться как можно дальше от Марата Лодыгина.

Только он решил иначе.

Поставив чашку с тонким блюдцем на поднос, Алина положила туда же два кусочка сахара и вазочку с печеньем.

— Заходи, — приказал Лодыгин, отвечая на ее стук.

Девушка быстрыми, уверенными движениями сервировала перед ним стол, ни разу не подняв глаза.

— Ты подумала над моим предложением? — в лоб спросил он, когда она закончила и направилась было к выходу.

Девушка остановилась, опустив поднос.

— Да, Марат Рустамович, — заставила силой свой голос не дрожать.

— И? — он чуть растянул слово, отпивая кофе.

— Я вам вчера все сказала, — твердо ответила Алина, глядя куда-то в район его плеча. — Мое решение не изменилось. А мое заявление об увольнении у вас на столе.

Повисла пауза — долгая и вязкая. Лодыгин поставил чашку обратно на блюдце с едва слышным стуком фарфора. Глядя прямо на нее взял папку с бумагами и открыл. Лист с заявлением лежал на самом верху.

Лодыгин притворно внимательно изучил документ.

— Это твое желание, Алина? Хочешь просто не работать?

— Я хочу просто уйти из вашей компании, — ответила девушка, — и найти новую работу, где оценят мои рабочие качества, а не длину ног.

Марат улыбнулся тонкими губами.

— Вымирающий вид, да, Лина? Или цену набиваешь? Ну хорошо, — вздохнул он. — Давай повысим ставки. Я не стану снимать тебе квартиру, я тебе ее куплю. И машину тебе поменяем — я не экономлю на своих женщинах. Хочешь новую должность? Я подумаю об этом… не плохие бонусы, да?

Алина чувствовала, как дрожат в ярости ее руки.

Еще вчера вечером, когда Лодыгин внезапно позвал ее в ресторан на деловую встречу, которая оказалась лишь предлогом, она ответила ему твердым, но вежливым отказом, справедливо полагая, что утром он забудет о ней и ее существовании.

Она сильно ошиблась.

— Вы закончили? — спросила она наконец, и в голосе уже не было попытки скрыть презрение.

Лодыгин чуть прищурился. Улыбка не исчезла, но стала холоднее.

— Пока — да. Но ты ведь не думаешь, что это конец разговора?

Алина медленно положила поднос на край стола — аккуратно, без звука. Потом посмотрела ему прямо в глаза, впервые за весь разговор не отводя взгляд.

— Это конец моего пребывания здесь, Марат Рустамович. Заявление вы видели. Если его не подпишете сегодня — я уйду без расчета и без рекомендаций. И поверьте, найду способ, чтобы об этом узнали все, кто должен знать.

Казалось, на несколько секунд Лодыгин онемел. Впрочем и сама девушка не поверила, что брякнула такое. Внутри все похолодело — она-то отлично понимала, что такие как Марат не прощают угроз. Даже смехотворных и сказанных в пылу гнева.

Но Лодыгин внезапно расхохотался. Смеялся искренне и от души.

— Алина, не перестаешь меня удивлять, дорогая. Успокойся. Хватит играть и набивать себе цену — я уже оценил. Просто будь готова сегодня вечер провести со мной. А пока, — он махнул рукой, — возвращайся к работе.

Алина задохнулась от гнева.

Вылетела в приемную, бросила поднос в рукомойник в дальней комнате, и тут же быстро собрала свои вещи — благо их было еще слишком мало.

Не хочет подписывать заявление — да и черт с ним. Пусть увольняют по статье.

В конце концов Москва большая — она просто начнет все с начала. Жаль только испортят ей репутацию.

Но и с этим она как-нибудь справится.

Тонкие каблучки быстро цокали по мраморному паркету пола. Девушка оставила рабочее место ничуть не заботясь о том, что никого в приемной не осталось. О ней в этой компании тоже мало кто думал.

Мать позвонила ближе к обеду. Уставшая, не выспавшаяся, измотанная последними днями девушка тупо смотрела на экран трезвонящего телефона и не знала, что ей еще ожидать. С неба капали редкие капли грибного дождя, стекая по ее лицу, но она почти ничего не ощущала. Дождь начался внезапно, налетевшая откуда-то туча закрыла утреннее жаркое солнце и пролилась на город долгожданной прохладой. Алина этого даже не заметила. Не нашла укрытие, не спряталась под зонтом. Просто бездумно шла по одному из парков города, не замечая, как ноги сами несут ее к знакомому зданию, где располагался знакомый офис. Не замечала она и растрепавшейся строгой прически — рыжие пряди прилипли к длинной шее, и капель дождя на своих длинных ресницах. А может это был вовсе не дождь. Алина уже не знала.

Всего две недели прошло после ее самовольного бегства из «Кубань Агро», а казалось — целая жизнь. Целая жизнь, полная неудач и неприятностей. Сначала квартирная хозяйка подняла ней плату настолько, что Алине пришлось собрать вещи и покинуть жилье в котором она жила последние пять лет. Было неприятно, пришлось спешно искать новую квартиру, но трагедии Алина не видела — просто неудачное стечение обстоятельств.

Однако и с новой арендой не задалось. Стоило ей приехать на осмотр, как следовал отказ, мотивированный тем, что жилье уже снято. Через три дня это стало напоминать систему. Подруга, приютившая ее на эти дни, внезапно вернулась с работы чернее тучи и сообщила, что в их компанию нагрянула проверка трудовой инспекции, а ее начальник почему-то считает, что именно она написала жалобу. Алина вздрогнула всем телом — совпадения начинали ее серьезно беспокоить. Как и отказы при собеседованиях, где сначала, увидев ее резюме, кадровики радостно соглашались, а после — холодным тоном сообщали об отказе. После третьего девушке стало ясно, что все это не случайности, а внутри поселился холодок ужаса.

Кто-то методично, без спешки, но неотвратимо перекрывал ей кислород. Закрывал двери. Сжигал мосты. И этот кто-то был достаточно влиятелен, чтобы влиять на арендодателей, на работодателей, на инспекции. Достаточно холоден, чтобы делать это незаметно.

Почему-то глядя в голубые глаза начальника отдела кадров на утреннем собеседовании, где последовал закономерный отказ, она вспомнила другие голубые глаза. Ледяные и насмешливые.

— Да, мам, — она устало присела на мокрую скамейку напротив здания «Кубань Агро» и только сейчас поняла, куда пришла.

— Алина, — голос матери был полон отчаяния. — Ты не могла бы приехать….

— Что случилось, мам? — в животе девушки образовался липкий комок страха.

— Линка… — мать, живущая в Подмосковье едва не плакала, — меня обвиняют в хищении…

— Что? — Алине показалось ее с размаху ударили в живот.

— Вчера на склад приехала проверка… — продолжала мать, слова падали быстро, путано, как будто она боялась, что ей отключат связь. — Обнаружили недостачу… большую… и почему-то именно меня… Я же там двадцать три года, Лин… Я ничего не брала, клянусь… Но они говорят — подписи мои, накладные мои… Меня в ИВС увозят прямо сейчас. Разрешили только тебе позвонить. Завтра суд будет решать меру пресечения…

Алина почувствовала, как мир вокруг сжимается. Дождь стучал по крыше остановки неподалеку, машины шуршали по лужам, где-то вдалеке гудел теплоход на реке. Все это вдруг стало нереальным, далеким. Остался только голос матери — тонкий, дрожащий, как натянутая струна, готовая лопнуть.

— Мам… — Алина наконец выдохнула. — Сколько… сколько недостачи?

— Почти восемь миллионов… — прошептала мать. — Лина… я не знаю, что делать… Они сказали, если не будет залога или поручительства… меня оставят под стражей до суда…

Алина закрыла глаза. Восемь миллионов. Для матери, которая всю жизнь работала кладовщицей на складе сельхозпродукции, это было не просто обвинение — это был конец. Конец пенсии, конец квартиры, конец жизни.

И Лина знала, интуитивно ощущала, кто втянул ее в это.

— Лина… — голос матери сорвался и тут же звонок прервался, оставив после себя тишину и капли дождя на экране.

Девушка закрыла рот рукой сдерживая рыдания, рвущиеся наружу. Ей ясно давали понять ее цену.