Отбой.

Свет погас, вызвав ворчание тех из заключенных, кто еще читал книги.

Ему книги были не нужны — картина стояла перед глазами.

2009 г.

Она лежала, свернувшись клубочком на жесткой кровати. Он видел ее через камеру в углу комнаты. Лежала в той же позе, в которой он ее оставил, уходя. Не шевелилась, не пыталась укрыться серым, колючим одеялом. Только белые плечи вздрагивали то ли от холода, то ли от плача.

Он смотрел на женщину в своей власти, сидя в своем удобном кресле в кабинете, попивая кофе, приготовленный молчаливой Ангелиной и не ощущал жалости. Только холодную ненависть и презрение.

Четыре года он, Алексей Яров, шел к своей цели, встал на ноги, но похоронил отца, сердце которого не выдержало сообщение о смерти внучки и Амелии. Они никогда не были близки с сыном — где бизнесмен средней руки из Краснодарского края и где почетный консул РФ, пусть и на пенсии, элита элит Москвы. Их сложные отношения, их запутанные семейные связи не позволяли им быть рядом. Но для 70-ти летнего старика новости стали ударом. Он вытащил с того света сына, заплатив за это своей жизнью.

Брат на похороны не приехал.

Все сделали они вдвоем: Алексей и Ангелина. Старая, много чего повидавшая женщина — когда-то любовница отца, потом его тень, секретарь, домоправительница, хранительница тайн. Она закрывала глаза на все. Она закрывала глаза и теперь. Молча организовывала церемонию похорон, молча подписывала бумаги, молча варила кофе. Молча смотрела, как он ломает то, что осталось от чужой жизни. Не дрогнула, когда его люди привезли безжизненное тело девушки и бросили в подвале. В той камере, которая предназначалась совсем не ей.

Алексей шаг за шагом 2 года приближался к Марату, медленно, осторожно, как манул к добыче. Но тот… тот обманул, снова обманул. Мгновение, одно короткое мгновение на трассе — и машина летит в лоб бензовозу, вспыхивает пламенем, лишая Ярова шанса на месть.

Алексей взвыл, когда узнал, что его враг сдох. Не кричал, не ругался. Просто издал низкий, звериный звук, который эхом отразился от стен пустого кабинета. Месть, ради которой он дышал, которую он носил в себе вместо сердца — украдена. Украдена у него в последний момент. Быстрой, пусть и мучительной смертью. А может и не мучительной. Сила удара была такова, что тело переломало еще в момент аварии.

Марат сдох, а Яров крушил свой дом в диком бешенстве, которое ударило в голову. Не мог спать, есть, пить. Его трясло так, что даже Ангелина испугалась, не умрет ли он. Нет. Не умер.

Поехал на похороны и увидел там ее.

Тоненькая, хрупкая и изящная, с бледным лицом и черным платком, укрывающим ярко-рыжие, золотистые локоны, она стояла отрешенная у края и не сводила глаз с гроба. Не плакала, не кричала, но Алексей знал это состояние. И ненависть к этой женщине, чей хрустальный голосок когда-то они с Амелией называли, смеясь, голосом Джельсомино, ударила в голову.

Марат сдох. Но не сдохло его дело. Не сдохла его семья. Не сдохла эта дрянь — красивая, молодая, оставшаяся с деньгами, связями, властью, которую он ей оставил. Шлюха, возведенная в ранг жены. Теперь — вдова. Наследница.

Алексей смотрел на нее через темные стекла очков и чувствовал, как старая ненависть, чуть притушенная шоком от аварии, разгорается заново. Только теперь она была направлена не на одного человека. На всю его тень. На все, что осталось после него. На ту, чей смех он слышал, когда ему ломали ноги.

Его семью убивали, а Лодыгин, смеясь говорил с ней по телефону, помогая выбрать платье к свадьбе. Смотрел, как Амелию насилуют, а сам говорил своей бляди, что хотел бы платье с открытыми плечами.

Плечами, которые теперь вздрагивали в беззвучном плаче.

Совершенное тело, так долго ублажавшее убийцу.

Против воли Яров почувствовал, как снова накатывает возбуждение. 4 года воздержания давали о себе знать. Сначала — длительное восстановление, после…. он видел, как реагируют на него женщины. Даже шлюхи вздрагивали и отводили глаза. И ничего не получалось.

Пока там, в камере, наблюдая как спящую пленницу переодевает Ангелина, попутно забирая и телефон и украшения, впервые за четыре года его тело отозвалось. Острым, болезненным толчком в паху. Желание было таким внезапным и сильным, что он едва сдержался. Не хотел марать руки о шлюху Марата, думал отдать ее другим, как отдали Амелию. И не смог, впервые за 4 года ощутив мощную разрядку.

Не думал о ней — она всего лишь тело. Тело, которое теперь принадлежит только ему.

Отставил чашку с кофе и снова спустился вниз.

Она не спала. Лежала лицом в подушку, только вздрогнув от лязга ключей. Попыталась сжаться в комочек, но он, придавив тонкую шею к матрасу, снова овладел ею без единого слова. Глубоко, сильно. Заглушив свой стон рычанием. Она уже не сопротивлялась. Тело сдалось раньше разума — внутри еще оставалась влага от первого раза, смешанная с его семенем, и это сделало все проще, скользче, быстрее. Он чувствовал это. Чувствовал, как ее мышцы невольно сжимаются вокруг него — не от желания, а от привыкания, от вынужденной покорности. Он не торопился кончать. Держал ритм, наблюдая за ее лицом в полумраке: зажмуренные глаза, мокрые ресницы, приоткрытый рот, из которого вырывались короткие, прерывистые вздохи. Не стоны — просто воздух, который выходил из легких против воли.

Когда он кончил — второй раз за эту ночь, — то не отстранился сразу. Остался внутри, тяжело дыша, прижимая ее к себе всем весом. Его ладонь все еще лежала на ее шее — теперь мягче, даже ласково, пальцы скользнули по ключице, по той самой открытой линии, о которой Марат когда-то говорил в трубку: «Хочу, чтобы плечи были открыты…» Он наклонился ближе. Его дыхание обожгло ее ухо.

— Моя… — он сам не понял, что сказал.

Быстро встал, вышел, приказав Ангелине позаботиться о пленнице. Видел по камере, как Ангелина заставила ту идти в душ в другом конце подвала — заброшенное помещение со старым водостоком и потрескавшимся кафелем. Она шла, а ноги подгибались сами собой, и, если бы не сильная рука Ангелины — упала бы на пол.

Несколько дней было не до нее — нужно было уладить дела в Москве, подготовить все для того, чтобы вдовушка вступила в права наследования.

Но даже в столице нет-нет, но его мысли возвращались к пленнице в подвале. И тогда накатывало желание: ненормальное, извращенное, острое, сводящее с ума. Он включал камеры, наблюдая за ней — механической куклой с мертвым бледным лицом. Она не хотела есть, но Ангелина умела быть убедительной. Два дня она только лежала на кровати, прижимая руки к животу — он отметил для себя, что нужно быть осторожнее. Нет, не из жалости — из рационализма. Если она сломается слишком быстро, умрет или сойдет с ума раньше времени — вся игра потеряет смысл. Он хотел, чтобы она жила. Долго. Чувствовала каждую секунду боли и ужаса, как когда-то чувствовала его Амелия.

И его Иришка.

По возвращении пришел к ней, но не тронул. При виде его она тут же забилась в угол кровати, поджимая под себя ноги.

Он усмехнулся, видя в глазах животный ужас.

— Завтра нас ждут дела, Дана, — сел напротив нее на стул. — Будешь смирной девочкой — ничего плохого не случится.

Она молчала, слушая его.

— Завтра Геля принесет тебе одежду, обувь, косметику. Будь паинькой — приведи себя в порядок, и поедем посмотрим, что оставил тебе ненаглядный супруг, кроме своих шлюх.

На долю секунды ее глаза вспыхнули. Не страхом. Не покорностью. Что-то другое — яркое, острое, как вспышка молнии в грозовом небе. Гнев? Ненависть? Или просто воспоминание о том, кем она была раньше? Это длилось мгновение — и тут же погасло, утонуло в привычной пустоте. Но он успел увидеть. Успел почувствовать. Как зверь учуял ее непокорность.

В его паху опять заныло — эта женщина действовала как наркотик. Он начинал даже понимать Марата.