Дана чувствовала, как его дыхание холодит её щеку.

— Хочешь? — спросил он еле слышно, почти ласково. — Сама попробовать?

Она молчала, чувствуя, как от ужаса немеют подушечки пальцев, как колотится сердце.

— Давай, — Марат обошел ее сзади и взял за руку, подталкивая к столу с чудовищными инструментами. — Давай, любимая. Это не сложно, только в первый раз…. Страшно переступить эту черту, но я помогу…. Давай…

Его рука крепко сжала её ладонь, заставляя пальцы обхватить длинный острый скальпель. Металл был холодным и неожиданно тяжёлым. Дана двигалась как кукла, не различая, где сон, а где реальность. Всё вокруг выглядело настолько чудовищно, что она всерьёз сомневалась в своём рассудке.

— Ты никогда ничего подобного не чувствовала, — шептал он ей в затылок, оставаясь всё время сзади. — Такую власть, Алена… такой спектр чувств. Это как наркотик. Один раз попробуешь — и уже не сможешь остановиться.

Кира дрожала крупной, неконтролируемой дрожью. Когда они подошли ближе, она забилась в своих оковах — беззвучно, страшно, как раненое животное.

Марат встал между двумя женщинами, пристально наблюдая за Даной.

— Хочешь… — его голос звучал гипнотически, вводя в транс, — вырежи ей глаз… или грудь… Не бойся, Алена… Это не сложно, смотри…

Он сильнее сжал её руку и поднёс скальпель к телу жертвы. Кира застонала — тихо, надрывно. Её глаза были полны слёз и животной боли, когда острое лезвие коснулось тонкой кожи под ключицей.

— Не страшно, Алена… правда? — прошептал Марат ей на ухо, прижимаясь всем телом. Она чувствовала его возбуждение, горячее и твёрдое, и тяжёлый металлический запах крови, который уже витал в воздухе.

На шее Киры появилась длинная, тонкая алая полоса. Кровь медленно потекла вниз по бледной коже.

Дана не выдержала.

Мир резко качнулся, ноги подкосились, и она мешком свалилась прямо на холодный бетонный пол, потеряв сознание.

Сознание вернулась так резко, словно Дану кто-то вытащил из воды. Из тяжелой тягучей жидкости, которая заливала глаза и нос, не давая дышать и видеть.

Она глубоко вздохнула, хватая ртом воздух.

— Проснулась? — над ней склонилось довольное лицо Марата — отвратительное в своей породистой красоте.

Только через несколько секунд до женщины дошло, что она лежит в его кровати — переодетая в его голубую рубашку и укрытая теплым, мягким одеялом. За окном всё так же тихо падал снег, приглушая звуки мира, но сквозь окно было видно тусклый свет.

Марат лежал рядом с ней, но одетый и на одеяле.

— Долго я…. — прошептала Дана, чувствуя, как пересохло горло.

— Да, — он подал ей стакан с водой. — Ты потеряла сознание несколько часов назад. Я перенес тебя к себе, а потом ты спала. Нормальная реакция. Все мы проходили через эту стадию, Алена…. — он усмехнулся. — Свою сущность признать очень трудно, даже таким как мы с тобой. Признаться, — он вытянулся на деревянной кровати рядом с ней, — я блевал пару дней.

— Эта…. Девушка…. Она жива? — облизав губы, спросила Дана.

— Конечно, — в голосу Лодыгина сквозило легкое веселье. — Эта тварь умирать будет долго. Надо же… как она красиво нами вертела. Но, — он снова приподнялся на локтях, — сама того не желая дала мне еще одного ублюдка. Это она, чтобы отвести от себя подозрения, на Самбурова сказала. Берт стал проверять, и надо же — в яблочко. Уродец вот уже три месяца передает информацию обо мне Фурсенко. Не всю, к счастью, хватило ума не раскрывать свои преступления, но вот положение дел он сенатору освещал очень даже подробно.

— Как ты… догадался? — Дана тоже приподнялась, садясь, и Марат тут же заботливо подложил ей под спину подушку. — Про… Киру?

— Ты, любимая. Ты мне ее сдала, — он наклонился и медленно поцеловал женщину. Она едва не отшатнулась — в его дыхании явственно читался запах мертвечины.

— Что?

— На самом деле все просто было, но Самбуров не стал проверять тщательно…. Дебил. Не догадался или не хотел…. Черт его знает. Ты сказала мне, что Викуся тебе видео показала со мной и женщиной в главной роли. Вот и прокололась наша птичка. Я, видишь ли, сейчас очень осторожно отношусь к собственным помещениям, установить камеру или снимать мог кто-то ну очень близкий. Самбуров последний месяц был под моим пристальным наблюдением, не мог провернуть ничего подобного. А значит…. А потом Берт начал уделять птичке особое внимание. И вот выяснились интереснейшие подробности и о ее детстве, и о ее семье. Кира… — он слегка откашлялся, — была близкой подругой моей… пассии. Длинная история. Правда, я к тому времени уже и имя то ее забыл, а эта…. — он вздохнул — неисповедимы пути….

Дана молчала, глядя, как за окном медленно опускаются сумерки. Густые, тяжёлые, они заливали лес и дом серо-фиолетовой дымкой. И в этой тишине она вдруг с пугающей ясностью осознала: из этого места ей, скорее всего, уже не выбраться.

— Ты как? — нахмурившись, спросил Марат.

— Странно, — ответила она, с трудом заставляя себя повернуть голову в его сторону.

— Это хорошо, — кивнул он. — А ведь в тебе совсем нет отвращения, заметь. Алена… — голос его стал бархатным, проникновенным, похожим на тихое мурлыканье довольного кота. — Принять свою суть, понять, кто ты есть на самом деле — это всегда не легко. В каждом из нас есть то, что мы предпочли бы скрыть. Не признавать. Не знать. Но оно есть. И лишь у очень немногих хватает смелости принять эту свою сторону. Дать ей раскрыться полностью.

Он снова повернул её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

— Любимая… в тебе же кипит эта твоя часть. Когда ты смотришь на меня, ты похожа на вулкан. Отпусти контроль — и ты взорвёшься.

Дана молчала. Она не в силах была выносить его прикосновения. Потому что в этот момент словно заглянула под красивую маску и увидела там труп. Мертвеца. Покойника, который ходит, говорит, смеётся — но уже давно мёртв внутри. Гниёт заживо.

— А когда ты принял эту часть своей сущности? — осторожно спросила она.

Он усмехнулся.

— Это было давно, Алена. Так давно…. Как и тебе сейчас мне тоже помогли. Не испугались того, что живет во мне, а дали толчок. Помогла, — поправился он.

Дана молча смотрела, ожидая продолжения.

— Оказаться в системе… — он вздохнул. — Мне было года, наверное, три, когда умерла моя мать. Я ее почти не помню, не знаю какой она была — доброй или такой же как я, я даже лица ее не помню. Только запах — мяты. И тепло ее рук. Но, — он прицокнул языком, — когда ее не стало, моим родственничкам я стал не нужен — слабый, вечно хлюпающий носом сопляк. Первое что я помню более-менее четко — запах овсяной каши на завтрак, в которую меня тыкали носом, Алена. Я ел мало, а воспитателям было лень со мной возиться. И у них был действенный способ воздействия на таких как я. Помню холодный чулан, помню боль от удара кулаком в лицо, драки с такими же как я. Если чему-то меня там жизнь и научила, это тому, что слабому не выжить. Никогда. К семи годам меня боялись все в моей группе. А тому отморозку, который зажал меня в чулане, — его лицо стало каменным, — я собственноручно отбил все яйца.

Он замолчал, видимо погружаясь в воспоминания. Дана молчала, боясь пошевелиться. Никогда Марат не был с ней откровенен, никогда не рассказывал о годах, проведенных в приюте. Когда-то она считала, что ему больно вспоминать то время. Теперь понимала — страшно. И противно от самого себя, слабого и беззащитного.

— Но вряд ли бы я выжил, — после паузы продолжил он, — вряд ли бы стал таким… сильным. Если бы не та, которую я считаю матерью. Она работала у нас, приглядывая за такими как я. Никогда не была доброй — нам не нужна была ее доброта. Но она видела нас насквозь. Обмануть ее было почти невозможно — многие пытались и за это получали наказания. Я не пытался. Никогда не подмазывался к ней, никогда не старался казаться лучше, чем есть за поощрения. И она это почувствовала, поняла. Она помогла многим из нас понять нашу силу. Ее боялись все, хоть она была простым завхозом — от директора до уборщиц. Ее слово в нашем приюте было законом — жестоким и беспощадным. Она не любила слабых, но сильным она дала путевку в жизнь.