— Убьете меня?

Дана просто кивнула.

— Ну так убивайте, — угрюмо ответил он. — Чего ждете-то?

— Не так просто, Марат, — покачала головой женщина.

— Что, — он снова посмотрел на нее, — пытать будете? — и рассмеялся, — вы для этого слишком…. Гордые. Слишком… правильные….

Лоскутов усмехнулся, чуть приподняв брови, скептически хмыкнул Яров, губы Даны дрогнули в усмешке.

— Наивный….

Больше она не сказала ни слова, только выразительно кивнула мужчинам, отдавая немой приказ. Те поняли все сразу и без слов. Четверо крепких рук мгновенно подхватили Лодыгина. Веревкой скрутили его запястья и щиколотки, затягивая тугими узлами. Марат дернулся раз, другой — еще не понимая, что происходит.

— Эй… вы что делаете? — начал он, и в голосе впервые прорезалась паника.

Его рывком подняли с земли и потащили через снег к старому деревянному сараю, стоявшему в нескольких десятках метров от догорающего дома. Марат задергался сильнее, начал орать, выкручиваться, биться в руках мужчин.

— Суки! Отпустите! Что вы творите?! Дана! ДАНА!!!

Но шансов ему никто не дал.

Его крики эхом разнеслись по заснеженному лесу, смешиваясь с треском догорающего дома. Мужчины молча и методично тащили его дальше. Ноги Лодыгина оставляли две глубокие борозды в снегу.

Яров стоял неподвижно, крепко придерживая Дану за талию. Его рука была теплой и твердой.

Когда крики стали особенно громкими и отчаянными, Алексей слегка наклонился и тихо, только для нее, произнес:

— Ты не обязана это смотреть. Если хочешь — мы уйдем.

Дана не ответила, продолжая смотреть в сторону сарая, где уже открылась тяжелая дверь и куда уже затаскивали бьющееся тело Марата. После, заперли двери на тяжелый амбарный замок и подожгли с четырех сторон. Сухое дерево взялось почти сразу, в ночное небо взметнулся новый столб огня.

Дану заколотило от понимания того, что происходит, но глаз она не отвела и уши не закрыла, слушая как кричит Марат, матерясь и плача. Дерево трещало, огонь ревел, а внутри сарая человек корчился в агонии.

Женщина стояла неподвижно, прижавшись спиной к груди Алексея. Ее дыхание стало частым и поверхностным. Слезы тихо катились по щекам, но она даже не моргала. Он только крепче обнял ее обеими руками, прижимая к себе так сильно, будто хотел заслонить от всего этого. Но не пытался ни увести, ни отвернуть.

Вопли Лодыгина захлебнулись, переходя в дикий визг боли.

Лоскутов вздохнул и посмотрел на брата с Даной.

— Он не выберется? — тихо спросила Дана. — Там нет хода или…

— Обижаешь, — ответил Толя. — Парни все там осмотрели. Все, Лех, валите отсюда. Вам обоим в больницу надо, держитесь только на адреналине. Мы тут все зачистим… убедимся, что сдохла тварь…. Да и следов девчонок тут быть не должно, когда менты прибудут. Бери Васю и езжайте. Я скоро к вам присоединюсь.

Яров не сразу ответил. Он все так же крепко держал Дану, чувствуя, как она мелко дрожит в его руках. Наконец он коротко кивнул брату.

— Будь осторожен, — только и сказал он низким голосом.

Потом мягко, но уверенно развернул Дану к себе лицом, закрывая ее от вида горящего сарая своим телом. Одной рукой он осторожно вытер слезы с ее щеки большим пальцем, а второй — поправил плед, укутывая плотнее.

— Едем, — не спросил — велел он ей, подталкивая к машине.

Дана не сопротивлялась. На это не было ни сил, ни желания. Ее бил озноб, холод проникал под плед, заставляя стрястись все тело. И она сама не понимала, то ли это было последствием ожогов, то ли — нервного истощения.

И только в машине, когда за окнами замелькала снежная дорога, поняла, что колотит и Алексея, который так и не выпускал ее из рук. А еще он горит не хуже ее и точно так же, пытаясь согреться, прижимается к ней. Наконец накатило то, чего Дана почти не ощущала раньше — настоящая боль. Она пришла резко, волной, обжигая запястья и лицо. Женщина боялась даже посмотреть вниз. На ее руках красовались крупные, наполненные жидкостью волдыри, а в некоторых местах кожа лопнула, образовав кровавые, сочащиеся корочки. Каждое движение отдавалось острой, пульсирующей болью.

Руки Алексея ходили ходуном. Его ладони были в таком же ужасном состоянии: красные, покрытые волдырями, с лопнувшей кожей. Дана молча взяла из аптечки бутылку с водой и таблетки парацетамола. Ей пришлось помочь ему — придерживать бутылку, потому что его пальцы дрожали слишком сильно и не могли нормально ухватить ее.

Они запили таблетки по очереди. Вода была холодной и это принесло короткое, обманчивое облегчение.

Яров тяжело откинулся на спинку сиденья, не выпуская Дану из рук. Он прижал ее к своей груди, обхватив обеими руками, и уткнулся лицом в ее волосы. Его дыхание было частым и горячим.

— Больно… — тихо выдохнул он, и это было не вопросом, а констатацией. Голос звучал хрипло, устало.

Дана кивнула, прижимаясь щекой к его ключице.

— Очень, — прошептала она, едва сдерживаясь, чтоб не застонать.

Закрыла глаза, чувствуя, что оба проваливаются в тяжелый, болезненный сон.

Сон, который продлился четыре дня.

Дана с трудом помнила, как они доехали до ближайшего города, как ее почти вынесли из машины санитары, укладывая на носилки, как тут же определили в больницу. Она то засыпала, то просыпалась от жутких видений и кошмаров. То снова падла с обрыва в ледяную реку, захлебываясь грязью и болью, то горела заживо в доме Марата. Иногда, он сгорал рядом с ней, она видела, как обугливается его лицо, превращаясь в сплошную маску из язв, маску монстра, чудовища, которое протягивает к ней руки. Он шептал нежно: «Алена…. Алена….», и Дана просыпалась от собственного крика, застревавшего в пересохшем горле.

Каждый раз, когда кошмар становился невыносимым, рядом появлялся Алексей.

Она не всегда видела его четко, но всегда чувствовала. Теплая, тяжелая ладонь сжимала ее пальцы. Низкий, хриплый голос тихо шептал что-то успокаивающее, даже когда она не могла разобрать слов. Иногда он просто сидел рядом, положив голову на край ее кровати, и держал ее за руку, несмотря на собственные ожоги и усталость. Иногда спал в кресле напротив кровати, положив голову на маленький столик. Иногда что-то читал, вскакивая от ее крика.

В редкие моменты просветления Дана видела его осунувшееся лицо, глубоко запавшие глаза и свежие повязки на руках. Ей хотелось сказать ему, чтобы он ушел, уехал отдохнуть, но не могла выдавить из себя ни слова.

И только на четвертый день сознание стало возвращаться. Нещадно болела голова, хотелось одновременно пить и в туалет, глаза слезились даже от тусклого света зимнего дня, проникающего в обшарпанную, платную палату местной больницы.

В кресле, слегка наклонившись вперед, спал Алексей.

Он сидел в неудобной позе, голова свесилась на грудь, руки с перебинтованными ладонями лежали на коленях. Даже во сне его лицо оставалось напряженным, брови слегка сдвинуты, будто он и здесь продолжал ее охранять.

Дана долго смотрела на него. На его измученное лицо, на седину, которая появилась у висков за эти несколько дней.

— Леша…. — прошептала едва слышно.

Но он тут же открыл глаза, быстро-быстро моргая.

— Данка…. — подался вперед, к ней.

— Я…. умру? — тихо спросила она.

— Нет…. — он чуть рассмеялся. — Нет…. Ожоги сильные, но не смертельные. Твои почки справились — это важно. Была сильная интоксикация от продуктов горения, но острый почечный повреждение удалось купировать. Сейчас показатели уже стабилизируются.

Он провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, стараясь не задеть поврежденную кожу.

— Тебе еще будет тяжело несколько дней, будут боли, отеки, но ты выкарабкаешься. Врачи говорят, что все идет лучше, чем ожидали.

— А Кира?

Он вздохнул.

— У нее все сложнее. Множественные ранения, переломы…. Но она тоже жива. Когда станет можно, Толя эвакуирует ее в Москву, в одну из частных клиник. Не бойся, девушку мы не оставим…