— Я и не боюсь, — устало выдохнула она, осматривая свое убежище — тоскливое и серое. — Я знаю…. что не оставите. Я домой…. Хочу, — в уголке глаза скопилась слеза.

— Как только тебе лучше станет, — тут же пообещал Яров, осторожно вытирая глаз.

— Езжай отдохнуть… — велела женщина тихо.

Алексей тихо усмехнулся.

— Меня глав врач с полицией выгнать не смогли, Данка. У тебя нет шансов.

— Леша….

— Дана, я прошу тебя, не выгоняй, — в голосе мужчины вдруг прорезалось отчаяние. — Не сейчас, Дана, прошу тебя. Неужели не понимаешь….

— Леш…

— Я тебя прошу. Знаю, что…. — он осекся, упираясь лбом в кровать. — Не выгоняй….

— Леш, — она коснулась пальцами мягких волос, — ты падаешь от усталости…. Приходи завтра, или…. Но тебе надо отдохнуть.

Яров упрямо покрутил головой, не поднимая на нее лица. Дана закрыла глаза и продолжила медленно перебирать пальцами его волосы, чувствуя под ними напряженные мышцы шеи. В палате стояла тишина, нарушаемая только тихим гудением капельницы и далеким шумом больничного коридора.

Она не стала больше ничего говорить.

Просто гладила его по голове — медленно, успокаивающе, снова и снова, пока ее пальцы не начали слабеть от усталости.

Через несколько дней ей стало значительно лучше, хоть боли и продолжались. Каждая перевязка заставляла тихо плакать от боли. Но поскольку Алексея перевязывали вместе с ней, оба старались держать лицо перед другим. Белели, краснели, кусали губы, но не стонали. Это и смешило и было до ужаса интимно. Порой Дане казалось, что они занимаются чем-то гораздо более личным, чем просто лечение. Будто каждый раз, когда она сдерживала стон, а он — резкий вдох сквозь зубы, между ними происходило что-то очень глубокое и молчаливое. Они словно играли в игру — кто кого перетерпит.

После очередной особенно тяжелой перевязки, когда медсестра наконец вышла из кабинета, Дана откинулась на кушетке, тяжело дыша. Запястья горели огнем.

Яров сидел рядом на стуле, бледный, с выступившей на лбу испариной. Его руки тоже были заново перебинтованы. Он посмотрел на нее, и в уголках его глаз мелькнула усталая, но настоящая улыбка.

— Мы с тобой… как два идиота, — тихо проговорил он хриплым голосом. — Соревнуемся, кто сильнее будет молчать.

Дана слабо усмехнулась в ответ, хотя даже это движение отдалось болью в избитой скуле.

— А ты думал, я тебе покажу, как я умею орать благим матом? — прошептала она. — Не дождешься.

Яров протянул руку и очень осторожно, едва касаясь, переплел свои забинтованные пальцы с ее.

— Я уже видел, как ты умеешь молчать, когда тебе очень больно, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — И мне это не нравится. Дана... я...

Она вдруг приложила палец к его губам, не давая говорить. Не хотела слушать. Не здесь и не сейчас. Потому что накопленное между ними двумя лежало тяжелым грузом внутри каждого, но говорить об этом было еще тяжелее. Она сейчас хотела просто покоя, а не вскрытия старых ран.

Лоскутов приходил каждый день. Сидел с ними в палате, сообщая новости, приносил нормальную еду, которую ели втроем, словно одна семья. Впрочем, именно семьей они и были — одинокие, израненные, уставшие, потрепанные жизнью.

— Что менты говорят? — спросил Яров, разливая по больничным стаканам дорогой черный чай.

— А что они сказать могут? — фыркнул Анатолий, разрезая вишневый пирог. — Два утырка обкурились, один другого убил и сгорел сам когда из сарая выбраться не смог. Шито белыми нитками, но кому нужна лишняя головная боль? Хуже другое, ребята….

— Что? — Дана взяла из рук Алексея тарелку с мягкими пирожными.

— Мои парни обследовали территорию за домом… метрах в ста, в лесу. Нашли… — он на секунду запнулся, подбирая слово. — Могильник.

В палате мгновенно стало очень тихо. Даже шум из коридора будто отдалился.

Дана медленно опустила тарелку на стол.

Яров поставил чайник и выпрямился, напряженно глядя на брата.

— Сколько? — спросил он низким голосом.

— Пока нашли семь тел. Все — молодые девушки. Точные сроки смерти еще устанавливают, но некоторые… лежат там давно. Очень давно.

Лоскутов посмотрел на Дану, потом на Ярова. В его глазах была тяжелая, холодная ярость, смешанная с горечью.

— Они пропадали, а их даже не искали, — хмуро прошептала женщина. — Это…. За гранью. Как бы я хотела, чтобы эта тварь еще помучилась, пожила, чтоб на своей шкуре понял, что такое боль…. Чтобы….

— Нельзя оставлять таких в живых, как бы не хотелось, ты и сама это знаешь. Я только тогда успокоился, когда его труп начисто обгоревший нашел, — отозвался Лоскутов. — Но утешу — орал он еще долго, после того, как вы уехали — огонь до него не сразу добрался. Так что одной твари на земле меньше стало.

— Двумя… Альберт тоже сдох.

— Ах, да, про слона-то я и забыл, — кивнул Лоскутов, доливая себе чая. — Интереснейший персонаж, кстати.

— Я в него три раза скальпель воткнула, а он даже не поморщился!

— Да, у него была врожденная анальгезия — он почти не чувствовал боли. Как правило, это состояние сопровождается еще кучей диагнозов — физиологических и психиатрических — и такие дети редко доживают до взрослого возраста. Но тут получилось исключение. И да, психиатрические диагнозы у Альберта в наличии были — полный, мать его, комплект. К слову о мамочке этого урода…

Дану передернуло от слов Лоскутова, в памяти сразу всплыли слова Лодыгина об этой женщине.

— Она жива?

— Увы, — кивнул Анатолий. — Милая, приятная старушка, проживающая в своем домике на берегу моря…. Заслуженный работник образования с грамотами и наградами на стенах. И… организатор ОПГ. Точнее, поставщик молодых кадров в уже существующие группировки. Дамочка работала в приюте, где рос Марат, отсеивала таких как он волчат, натаскивала их, а после — пристраивала в молодежные банды.

Дана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она медленно отодвинула от себя тарелку с недоеденным пирожным — аппетит пропал окончательно.

Яров молча сжал ее руку.

— По нашим предварительным данным, через ее руки прошло не меньше сотни «перспективных» мальчиков за 90-тые. Кто-то из них сгинул в перестрелках и передозировках, кто-то опустился на самое дно, став расходным материалом для криминальной машины, но многие со временем перековались в респектабельных бизнесменов, владельцев компаний и даже депутатов местного уровня, устроив своей «мамочке» весьма комфортную и обеспеченную старость. Марат был одним из самых удачных и любимых ее проектов. К слову, Альберт — ее родной сын.

— Что с ней будет?

Лоскутов долго смотрел Дане в глаза.

— Честно?

Она кивнула.

— Нам, скорее всего, не удастся доказать ее юридическую виновность в том, что произошло с тобой и остальными девушками. Старая сука оказалась чрезвычайно хитрой и осторожной — все концы обрублены задолго до сегодняшнего дня. Но…

Он почесал кончик носа и слегка прищурился.

— Оставлять ее в живых мы не собираемся. О смерти Марата и Альберта она еще не знает и уже никогда не узнает. Завтра утром она тихо скончается в своем уютном домике на берегу моря от острого сердечного приступа. Никаких следов, никаких подозрительных обстоятельств. Ни к чему будоражить остальных ее «сынков», которые до сих пор считают ее святой.

Он замолчал, устремив тяжелый взгляд в серое, затянутое низкими тучами окно палаты. За стеклом медленно кружился редкий снег. В этот момент Дана вдруг остро поняла, что здесь и сейчас, в этой обшарпанной больничной комнате, Анатолий приоткрыл ей и своему брату часть своей работы, о которой почти никогда не говорил вслух — самую темную, безжалостную сторону, где решения принимались не в кабинетах и не в судах.

Лоскутов повернулся к ней, и его глаза, обычно холодно-спокойные, теперь смотрели с непривычной тяжестью.

— Дана, — тихо произнес он, — я взломал ноутбук Марата. Там действительно оказался его архив. Очень страшный архив. Видео, фотографии, переписка, подробные отчеты… все, что он собирал годами. Кроме того, там полный доступ ко всем его банковским счетам и приложениям. теперь уже к твоим. Он успел вывести почти восемьдесят процентов своего имущества за границу, оформив все на твое имя. Он даже свой дом заложил. И поскольку перед зарубежными регуляторами ты остаешься абсолютно чистой… сейчас ты, Дана, очень богатая женщина.