Он опустился на колени у бортика, одной рукой поддерживал ее голову, другой — медленно, осторожно — смывал с нее грязь, кровь, следы всего, что произошло.

Вода быстро окрасилась в розовый, потом в бурый, но он не останавливался — тер ее кожу мягкой губкой, мыл волосы, осторожно разжимал ее пальцы, чтобы промыть рану на ладони.

Дана не просыпалась, металась, ударяясь головой о бортики ванной. Она кричала — коротко, надрывно, срываясь на хрип, стонала так, что голос ломался где-то в горле, превращаясь в жалобный, детский всхлип; а потом вдруг начинала звать — тихо, надломлено, с такой тоской, с какой зовут только тех, кого уже нет, тех, кто ушел слишком далеко, чтобы услышать.

И звала она не Марата, предавшего ее. Она звала маму.

Плакала и звала единственного человека, который был ей близок.

Яров перенес ее на кровать, на хрустящие белоснежные простыни, пахнущие магнолией и розой — Амелия любила этот запах. Насухо вытер тело, осторожно обмотал полотенцем рыжие пряди, вспомнил, как когда-то не раз проделывал это. Обработал рану на ладони — промыл перекисью, которая шипела и пузырилась в открытой плоти, словно живая, потом наложил мазь с антибиотиком, холодную и скользкую, и стянул все чистым бинтом, затягивая ровно настолько, чтобы остановить кровь, но не пережать сосуды. Дана даже не вздрогнула — только дыхание ее стало чуть чаще, чуть прерывистее, когда марля коснулась развороченной кожи.

Укрыл теплым, мягким одеялом, укутывая, создавая кокон, в котором ей было бы тепло и хоть немного спокойнее.

Ангелина вышла из спальни тихо, он даже не заметил этого, глядя на женщину в своей постели.

И в упор не знал, что ему делать дальше.

Отпустить не мог, ненавидел всей душой. И так же всей душой хотел.

Он сам себя загнал в ловушку, выхода из которой просто не было.

2012 г.

Утром, к облегчению Даны, Анатолия в комнате не оказалось. Она плохо помнила как уснула вечером, после разговора и приступа ярости. Кое как полотенцем перемотала руку и долго еще смотрела на осколки вазы — нужно будет компенсировать хозяйке.

Она встала с кровати, чувствуя, как ее еще шатает от слабости, но оставаться в этом номере не было ни сил, ни желания. В нем чувствовалось присутствие Лоскутова, то есть Ярова. Обоих.

При мысли об этом снова заколотилось сердце, то ли в ярости, то ли в тоске.

Дана натянула джинсы, старую рубашку, которая висела на спинке стула — постиранная и выглаженная и вышла, плотно притворив за собой двери — больше она сюда не войдет. Только когда Лоскутов уберется из отеля — наведет порядок. Такой, чтоб даже намека на его присутствие не осталось. До блеска выскребет. До боли в руках от воды и чистящих средств. До кашля в груди от хлорки и белизны.

Медленно, сгорбившись, побрела в свою каморку, по дороге высматривая, не покажется ли в коридоре высокая, знакомая фигура, от которой хотелось бежать прочь.

Вот только куда?

Она навалилась на холодную стену и на несколько секунд прикрыла глаза.

Если Лоскутов отыскал ее по приказу Ярова, так просто он не отступит. Значит Алексею еще что-то нужно от нее.

Значит он сидит в ИК? Значит Марат не убил его? Что произошло тогда, два года назад? За что его посадили?

Она не хотела думать о Ярове, но не могла не думать. Это изуродованное чудовище въелось ей под кожу, навсегда оставив там свой яд.

Два года она считала его мертвым, два года о нем не было никаких вестей, но зная характер Марата, она была уверенна, что Алексея убили самым изощренным способом. Или просто пустили пулю в лоб — надежнее. И мысль о его смерти давала ей воздух, чтобы дышать.

И сдавливала грудь стальным обручем.

2009 г.

Она проснулась от запаха свежести. Дождя, прелой листвы, прохладного утра. Лежала, боясь пошевелиться, впитывая в себя мягкость дорогих простыней, тяжесть теплого одеяла, пахнущего нежно и мягко, розой и магнолией. Чувствовала щекой шелковистую поверхность подушки.

За окном шел дождь. Не ливень, а ровный, спокойный — капли стучали по широкому карнизу, по металлическому козырьку, по листьям за окном, создавая мягкий, многоголосый ритм. Этот звук казался ей прекрасным — чистым, без примеси городской суеты, без гудков и голосов. Просто вода, падающая на камень, стекло и зелень.

А свежий ветерок, пробравшийся сквозь приоткрытую створку, принес с собой запах мокрого сада, хвои где-то вдалеке — запах жизни. Он коснулся ее лица, шеи, запястий, и от этого по коже побежали мурашки — не от холода, а от внезапного, неправдоподобного ощущения свободы. Счастья. Нереальной, хрупкой мечты, которую так страшно спугнуть даже дыханием.

Что случилось? Или она по-прежнему под действием препаратов? Если так…. То может они не так и плохи? Может они дадут ей пусть иллюзорное, но спасение? От подвала, запаха бетона, хозяйственного мыла… от него. Его тяжести на ней, его дыхания, его рук на ее теле….

Она задрожала даже под одеялом.

Где-то раздался странный звук — точно дверь в комнату открылась или закрылась. А после — твердое ощущение присутствия постороннего.

Женщина открыла глаза.

Яров сидел напротив кровати в глубоком кресле и в упор смотрел на нее. Темные глаза были угрюмыми, лицо — усталым. В шрамах прятались тени, делая его еще более неприятным и отталкивающим. Страшным.

Она инстинктивно натянула на себя одеяло, подавляя совершенно детское желание спрятаться с головой.

— Хорошо, что проснулась, — хрипло и все так же угрюмо сказал ее мучитель.

Женщина судорожно сглотнула. Горло пересохло так, что язык во рту казался распухшим.

Он это понял. Медленно поднялся — движение было тяжелым, будто тело протестовало после долгой неподвижности. Подошел к маленькому круглому столу у окна, где стоял графин и два стакана. Налил воду — звук льющейся жидкости показался оглушительным в этой тишине. Протянул стакан ей, держа на расстоянии вытянутой руки.

Она не пошевелилась, справедливо полагая, что в воде может быть снова растворен наркотик. Яров вздохнул, поднес стакан к губам и сделал два глотка. Настоящих — воды в стакане убавилось.

— Пей, — он снова протянул ей стакан. — По себе знаю, что после такого все внутри горит. Тебя рвало вчера, сильное обезвоживание.

Дана облизнула потрескавшиеся губы. Жажда была невыносимой — горло саднило, во рту стоял металлический привкус. Она подтянула колени к груди, сворачиваясь в комок под одеялом, и только тогда осторожно протянула руку. Пальцы дрожали. Стакан был холодным, стекло тонким, дорогим.

Она взяла его обеими руками, боясь уронить.

— Без глупостей, — Яров сразу пресек все мысли. — Хватит испытывать мое терпение, Дана. Оно не безгранично.

Пока она пила, он молчал. Наблюдал, но на секунду женщине показалось, что он боится встретиться с ней глазами. Она допила воду до конца, испытывая настоящее блаженство. Вода была свежей, прохладной, с едва заметным привкусом дорогой минералки. Она уже почти забыла, как это — пить такую воду, а не ту, что течет из старого умывальника в углу темной камеры.

Яров снова сел в кресло, сцепив руки в замок.

— Я могу сделать тебя овощем, — холодно сказал он. — Могу отдать своим людям и не уверен, что ты переживешь ночь. Возможно, — он поджал уродливые губы, — это стоило сделать сразу, но ты мне еще нужна. Через пол года, нет, уже через четыре месяца, ты вступишь в права наследования, и тогда все, чем владел твой уебок-муж станет моим.

Дана закрыла глаза. Значит жить ей оставалось только 4 месяца. Время пошло.

— Есть два пути, Дана, — Яров продолжал ровным голосом и тоном. — Первый — плохой для тебя. И вчера ты поняла, что я это сделаю. Надеюсь, ты девочка умная, и урок даром не прошел. Второй…. — он на секунду замолчал, наблюдая за реакцией, — намного лучше. Ты не доставляешь мне проблем, качество твоей жизни резко улучшается. Не подвал и матрас, на котором тебя будут иметь мои люди, а комната с видом на сад. Моя библиотека — она большая. Нормальная еда. Нормальная одежда.