Стянул варежку зубами — медленно, не торопясь, — и провел тыльной стороной ладони по щеке.

Пальцы сразу стали липкими. Кровь — яркая, почти черная на фоне бледной кожи и серого зимнего света — растеклась по скуле, капнула на воротник куртки, оставила темное пятнышко на снегу у ног — щепка была острой.

И снова по щеке, словно мало ей пришлось страдать. По старым шрамам от ожогов, по шраму, оставленному слабой рукой Даны.

2009 г.

Он не ожидал этого удара. Он приходил к ней снова и снова, встречая лишь покорное равнодушие. После того визита в офис Марата, когда он сломил последнее сопротивление, в серо-голубых глазах читалась только тупая покорность судьбе. Дана точно погрузилась в самое себя, отгородилась от жизни плотной стеной, проломить которую было невозможно.

Это злило его, бесило. Каждый раз ему хотелось причинить ей боль, чтобы увидеть хотя бы след былой ярости. Но он этого не делал.

Она была слишком хрупкой.

После первых недель, когда он не мог насытиться этим идеальным телом — тонкой талией, маленькой, высокой грудью, длинными ногами, которые дрожали под ним, — он стал осторожнее. Уже знал, какая поза для нее наименее болезненна, а какая — просто терпима. Знал, сколько минут она может выдержать, лежа на спине, с его весом на себе, прежде чем дыхание станет слишком прерывистым, а пальцы начнут судорожно цепляться за простыню. Он не заходил за грань. Понимал, что она и без того сходит с ума — медленно, тихо, день за днем, — и если он сломает ее окончательно, то потеряет даже эту покорную оболочку.

А еще он никак не мог избавиться от этой зависимости.

Стоило только уехать по делам — на день, на два, на неделю — как тело начинало скучать по ней физически, болезненно, судорожно. По ее теплу, которое обволакивало его внутри, по тесноте, по тому, как она невольно сжималась вокруг него, даже когда разум был далеко. По маленькой груди, которая идеально ложилась в ладонь. По закрытым глазам, на ресницах которых всегда поблескивали слезы — не от боли, не от страха, а просто от того, что слезы были единственным, что еще могло вырваться наружу. По закушенной нижней губе — белой от напряжения, с крошечными следами зубов, которые она оставляла сама себе, чтобы не закричать.

Впервые за 4 года у него получилось и с другой женщиной — с дорогой проституткой, вызванной в Москве. Стоило ему только подумать о Дане, как заныло в паху. Он брал женщину яростно, добиваясь от нее ответа, и, повидавшая многое в своей жизни дорогая блядь кричала под ним от удовольствия, которое он ей доставлял. Кричала по-настоящему, он чувствовал все ее оргазмы, дурел от них, представляя на ее месте совсем другого человека.

Дану — с ее молчанием, с ее покорностью, с ее закрытыми глазами, на которых дрожали слезы, которые она никогда не проливала вслух. Он представлял, как это она кричит под ним. Представлял, как ее тело наконец-то отвечает, как она царапает его спину, как она кусает его плечо до крови, как она ненавидит его так сильно, что это становится почти любовью.

Это была болезнь. Это было сумасшествие.

Женщина, лежавшая рядом с ним в огромной постели номера, едва дышала — грудь ее вздымалась медленно, прерывисто, как после долгого, изнуряющего бега. Шелковые простыни скомкались вокруг ее бедер, кожа блестела от пота и масла, которым она натиралась перед приходом. Она лениво повернулась к нему. Впервые кто-то прикоснулся к его изуродованной груди и мягко коснулся ее губами. Профессиональным, уверенным движением.

Он ее оттолкнул.

Затошнило от самого себя. Быстро достал деньги, расплатился, и ни говоря ни слова ушел в ванную. Под душем стоял долго — вода хлестала по лицу, по плечам, по груди, смывая дорогие духи, которые все равно въедались в кожу, смывая запах секса, пота, чужого тела. Вода была кипятком, но он не уменьшал напор — стоял, упираясь ладонями в кафель, пока пар не заполнил ванную комнату полностью, пока зеркало не запотело окончательно, скрывая отражение. Посмотреть на себя он так и не решился.

Вызвал такси, приехал в аэропорт и взял билеты на ближайший рейс.

Пришел к ней, мягко раздел, любуясь изгибами тела, наклонился, чтобы поцеловать.

И ощутил обжигающую, острую боль в щеке. Маленькая сучка не колебалась ни единой секунды, едва не вогнав острый осколок ему прямо в глаз.

Боль затопила голову. Боль и ярость.

Ненависть. Настолько безбрежная и густая, что он потерял над собой контроль. Полностью. Щека пылала огнем, кровь сочилась между пальцев. И без того уродливое лицо стало еще страшнее, еще гаже. А в ее глазах он читал откровенное отвращение. К нему.

Кое-как с помощью Ангелины остановив кровь, снова рванул к ней. Напрасно старая женщина попыталась перегородить ему дорогу — он ее даже не заметил.

Если эта тварь не хочет его — пусть достанется другим. Или пусть станет такой, как все самые дешевые проститутки, стоящие на трассе — тупой от наркотиков и безнадеги.

Вытащил когда-то выписанные ему препараты и заставил, жестоко заставил ее проглотить не одну — две таблетки.

Она поплыла сразу. Обмякла на дорожке в его руках, что-то простонав. Обратно к дому ее пришлось нести на себе. Он затащил ее обратно в подвал и бросил на кровать — пусть ее трясет. Пусть поймет, что она такое.

Ушел в кабинет, к себе, ощущая такую пустоту внутри, что хотелось крушить все на своем пути. Щека болела невыносимо — тварь загнала осколок глубже, чем ему казалось поначалу. Боль вкручивалась в виски, заставляя сжимать зубы сильнее.

Упав в кресло, он включил камеру.

Женщина в подвале лежала на полу. Голая и едва живая.

Яров отвернулся.

И поймал в отражении окна свое лицо.

Содрогнулся всем телом.

Что он такое? Во что он превратился за эти месяцы и годы? Кем он стал?

В стекле смотрел на него не человек.

Урод.

Изуродованный ожогами, шрамами, свежей кровавой бороздой через щеку, которая уже начала синеть по краям. Глаза — мутные, воспаленные, чужие. Рот — кривой, всегда готовый оскалиться. Кожа — серая, натянутая, как на барабане. Это было не лицо мужчины. Это было лицо монстра, который напрочь забыл, что значит быть человеком.

Амелия. Мягкая, золотистая, похожая на ангела девушка любила не этого ублюдка в стекле. Не этого урода она обнимала мягкими руками, не этому уроду подарила самую дорогую ценность в мире — маленькую копию себя.

Не эта тварь в стекле нежно, но крепко держала в руках пищащий сверток — Иришку. Не этот монстр подкидывал дочку в воздух и ловил ее, пока Амелия пекла блинчики на их светлой кухне. Тот, другой мужчина, умел любить. Тот, другой мужчина, никогда не позволил бы себе поднять руку на беззащитную женщину, кем бы она не была.

Он сидел и смотрел на этого выродка, не замечая, как дрожат руки. А перед глазами всплывало лицо жены — бледное, отчаянное. И возвращалась боль во всем теле: от вывернутых в безуспешной попытке вырваться рук, от хрипа из горла, от ударов по коленям и почкам, от отрезаемого мизинца.

Там внизу лежала еще одна женщина, с которой сделали тоже самое, что и с его женой.

Он сделал.

Сам став тем, кого ненавидел.

Соскочил с кресла и бросился вниз, не разбирая ступеней, ввалился в подвал, с ходу вышибая двери в камеру плечом — даже не заметив этого.

Дана лежала на полу в луже рвоты и крови из разрезанной руки, дрожала крупной дрожью.

На долю секунды потемнело в глазах. Что он сотворил?

Размышлять не стал, осторожно, не обращая внимания на запах, подхватил ее на руки и понес прочь, из этой камеры, от этого места.

Ангелина, встретившаяся на пути, только молча кивнула, понимая абсолютно все. Молча, как тень принесла в спальню Алексея аптечку, поставив на прикроватный стол.

Он положил Дану на кровать, оставив под присмотром Ангелины, а сам набрал в ванную немного горячей воды — чтобы вымыть, чтобы согреть и занес туда. Женщина почти не отреагировала на тепло — только сильнее застонала — ее живот сводили спазмы тошноты.