Он отстранился от губ, перешел к шее. Поцелуи стали легче, но горячее: сухие губы прижимались к коже, потом язык — влажный, теплый — проводил по пульсирующей жилке под ухом. Дана невольно выдохнула — коротко, резко. Он замер на секунду, словно запоминая реакцию, потом продолжил: целовал мочку уха, потом за ухом, потом спустился ниже, к ключице. Рубашка на ней была тонкой, хлопковой — он не стал ее срывать, просто отодвинул воротник губами, открыл шею полностью и прошелся по ней языком — медленно, от основания до мочки, оставляя влажный след.

Мурашки пошли по всему телу — мгновенно, волной. Кожа покрылась ими от шеи до кончиков пальцев ног. Дана закусила губу, чтобы не застонать — не от удовольствия, пока еще нет, а от того, как неожиданно ее тело отреагировало на эту ласку. Он почувствовал. Конечно, почувствовал.

Его рука — та, что лежала на талии, — медленно скользнула выше, под одеяло, но не грубо: ладонь легла на ребра, большой палец провел по нижнему краю груди через ткань. Он целовал теперь грудь — поверх рубашки, через тонкую ткань, губами и дыханием, потом приоткрыл верхнюю пуговицу — одну, вторую — и язык нашел кожу между грудями, прошелся по ложбинке, потом по внутренней стороне одной груди, обводя ареолу, не касаясь соска. Только дразня. Только исследуя.

Дыхание Даны сбивалось. Она крепко зажмурилась, мечтая, чтобы все закончилось быстро — как всегда. Но Яров на этот раз был терпелив.

Его дыхание тоже стало тяжелее, неровнее — она чувствовала, как напрягается его тело рядом, как мышцы живота подрагивают от сдерживаемого желания. Возбуждение было невозможно скрыть: твердость, прижатая к ее бедру сквозь ткань брюк, жар, который шел от него волнами, легкая дрожь в пальцах, когда он касался ее кожи.

Его губы снова нашли ее шею, потом ключицу, потом вернулись к груди. Язык обводил сосок кругами — не кусая, не щипая, просто дразня, пока тот не затвердел окончательно. Дана невольно выгнулась. Рука скользнула вниз, по ребрам, по животу — ладонь широкая, горячая, чуть шершавая от старых мозолей. Пальцы рисовали круги вокруг пупка, потом опускались ниже, к краю трусиков, к внутренней стороне бедра.

Потом он приподнялся на локте, стянул с себя рубашку одним движением — ткань зашуршала, упала на пол. Кожа его груди коснулась ее — горячая, чуть влажная от пота, с грубыми рубцами, которые она чувствовала даже сквозь тонкую рубашку на себе. Дана не поняла, в какой момент ее собственная рубашка оказалась расстегнутой до конца. Не поняла, когда он сдвинул ее вниз по плечам, когда его губы нашли живот, когда язык прошелся по чувствительной коже под пупком. Все происходило медленно, как во сне, где время растягивается.

Ласкал живот губами и языком, опускаясь все ниже. Но когда она инстинктивно дернулась, послушался, снова вернулся к груди. Дана не заметила, в какой момент ощутила его голую кожу на своей, и когда послушно развела ноги, чтобы он мог войти в нее.

Он скользнул внутрь осторожно, стараясь не причинить боли. Целуя лицо, глаза, слизывая с них слезы. Не двигаясь, позволяя привыкнуть к себе. Дана боялась пошевелиться. Когда он начал движения не было ни боли, ни дискомфорта.

Чувствовала, как он дрожит, заполняя ее собой, как едва сдерживает себя, как пальцы зарываются в ее волосы, как жадно приникает к ней его рот.

А потом он захрипел, содрогнулся и замер.

Не отстранился сразу — лежал, прижавшись лбом к ее лбу, тяжело дыша.

Осторожно вышел, перекатился на бок, но не уходил. Лежал, выравнивая дыхание, прислушиваясь к ней. И только минут через десять поднялся и все так же молча, в полной тишине и темноте покинул ее кровать.

Только подушка все еще пахла его запахом — табака, пота и дыма.

Дни текли за днями — странной жизни, больше похожей на спектакль. Дана жила как во сне, где один день мало чем отличался от другого. Жила рядом со своим чудовищем в его придуманном мире. Читала книги, принесенные издания, которые появлялись регулярно на столике в библиотеке, не только узнавая новости, но и откровенно наслаждаясь отличной журналисткой работой. Часто рассматривала фотографии — скорее по привычке, Марат любил фотографию — у них дома была целая коллекция снимков. Но сейчас ее привлекали не специально созданные, постановочные или пойманные мастером редкие кадры, ее интересовали снимки самой жизни.

Она сидела в библиотеке часами, раскладывая страницы на коленях. Вот пожилая женщина в платке стоит у разбитого окна в каком-то маленьком городке, держит в руках фотографию сына — глаза сухие, но рот искривлен так, что понятно: слез уже не осталось. Вот подросток в капюшоне на фоне горящего покрышки — не герой, не злодей, просто мальчишка, который оказался в кадре в тот момент, когда мир вокруг него взорвался. Вот очередь у поликлиники в провинции — люди стоят сутуло, кто-то курит, кто-то смотрит в телефон, кто-то просто смотрит в никуда; лица усталые, обыкновенные, живые.

Эти снимки не были красивыми. Они были честными. В них не было постановки, не было света от профессионального софтбокса, не было ретуши. Только жизнь — сырая, неидеальная, иногда страшная, иногда трогательная до слез. Дана проводила пальцами по глянцевой бумаге, будто могла почувствовать запах дождя, дыма, мокрого асфальта, пота и надежды, которые застряли в этих кадрах.

В середине октября, читая колонку Олега Кашина*, она вдруг поймала себя на мысли, что снова хочет писать. Смешно.

О чем она могла бы написать?

О чем вообще можно писать женщине, которая уже несколько месяцев живет в доме, где каждый день — это одновременно клетка и странный театр одного актера?

Может, об ужинах с чудовищем, к которым она почти привыкла? Теперь она даже не отводила взгляд, когда он подносил вилку ко рту — чуть боком, с легким поворотом головы, потому что шрамы тянули кожу и мешали нормально открыть рот. Она замечала это движение каждый раз — маленькое, почти незаметное, но упрямое, как будто он до сих пор воевал с собственным лицом. И это уже не вызывало отвращения.

Или может о том, как смотрит на нее? Насмешливо, иногда зло, с раздражением, но всегда — внимательно. А порой, словно ждет от нее что-то: может быть разговора — обычного, спокойного, человечного. Словно хочет, чтобы она спросила как прошел его день или поинтересовалась своей судьбой.

Или рассказать, как она молчит, а он тоскливо опускает глаза, так и не услышав от нее ни одного живого слова?

Или описать их ночи? Не такие частые, как в кошмарах первых месяцев, но странные, похожие на долгий, молчаливый ритуал. Он приходил без слов — иногда за полночь, иногда раньше, — ложился рядом поверх одеяла или сразу под него, и начинал с того же: сухие губы на ее виске, на шее, на ключице. Ласки становились все более откровенными — уже не осторожные, исследующие, а уверенные, знающие. Он экспериментировал: менял позы, как будто искал ту единственную, в которой ее тело наконец-то забудет про страх и просто ответит. Иногда ставил ее на колени перед собой — не грубо, а медленно, давая время привыкнуть к ощущению его ладоней на бедрах. Иногда ложился сзади, обнимая так крепко, что она чувствовала каждый рубец на его груди своей спиной. Иногда сажал ее сверху и просто смотрел — не отрываясь, не моргая, в полной темноте, которая надежно скрывала его лицо — пока она не начинала двигаться сама.

Или может написать, что все чаще ее тело начинало откликаться? Что порой острые волны жара накрывали ее с головой и она закрывала глаза, плача от понимания собственного падения. Ниже некуда. А он чувствовал, он улыбался — она знала это, даже не видя улыбки. И запоминал каждый момент, который заставил ее откликнуться на него. Изучал, приручал, как приручают волчиц. И она ничего не могла с этим сделать, понимая, что в один день, точнее в одну ночь сдастся полностью.

Что будет потом — она не знала. У нее потом не было.

Она не заметила, как белый лист бумаги покрылся быстрым, летящим почерком. Мысли, эмоции, желания вылились на страницу.