Пустой.

Такой же как станет смерть.

Когда снова вернулся Яров, Дана ощутила это всем своим существом. Просто проснулась на диване, на котором читала и поняла — он дома. Вошедшая через пол часа в библиотеку Ангелина подтвердила ее ощущения.

— Алексей Эдуардович велел вам поужинать с ним в семь часов.

Одна фраза от которой холод пробрал до костей.

Дана медленно кивнула, ожидая от Ангелины дальнейших указаний. Но их не было.

Она отложила книгу и вернулась к себе в комнату. Часы показывали начало шестого.

Села на кровать, задумавшись. Марат всегда любил, когда она ужинает с ним при полном параде — легкий макияж, укладка, платье. Даже дома ужин с ним был событием, которое нужно правильно подать. Но сейчас ей никто ничего не говорил и не указывал, что одевать. Что не будет раздражать зверя? Как спуститься к нему и не вызвать всплеск его ненависти?

Ей было страшно. Она стояла перед раскрытым шкафом, скользя глазами по одежде, и никак не могла сделать выбор. Поэтому к половине седьмого переоделась в белые джинсы, простую рубашку и заплела волосы в длинную, затейливую косу, сложную — с переплетениями, тонкими прядями, которые она вытаскивала наружу, чтобы создать объем и легкую небрежность. Марат называл косы деревенской привычкой, но ей они нравились.

Яров молча ждал ее в столовой, куда и проводила женщину Ангелина. Он сидел во главе стола, в черной рубашке, ворот которой был расстегнут на верхнюю пуговицу, а рукава закатаны до локтей — неформальный вид. Выглядел усталым — по-настоящему, глубоко усталым: тени под глазами стали гуще, кожа вокруг них пожелтела, а плечи, обычно прямые и напряженные, как у человека, который всегда готов к удару, чуть опустились. Но при этом — спокойным. Бросил на нее беглый взгляд, и уголки изуродованных губ едва заметно дрогнули. Дана не поняла, было ли это одобрение или брезгливость.

Повинуясь все тем же молчаливым приказам Ангелины, она села за стол напротив него. Чувствовала его тяжелый взгляд, но не поднимала глаз. Не хотела видеть это лицо. Не хотела видеть, как шрамы двигаются, когда он говорит, как они искажают каждую эмоцию, превращая улыбку в гримасу, а гнев — в маску из кошмаров. Да и сам ужин казался фарсом, спектаклем нормальности в аду.

— Не любишь рыбу? — ровно спросил он, замечая, что она едва прикоснулась к еде.

Вопрос казался жуткой насмешкой — она в принципе не могла есть под его взглядом. Стараясь не злить маньяка, Дана поднесла вилку к губам и проглотила кусочек великолепно запеченной форели.

— Я порчу тебе аппетит, — с усмешкой констатировал он. — Да, наверное, наблюдать как я ем — тот еще квест и удовольствие. Особенно когда каждый мой глоток напоминает тебе, что напротив сидит человек, который выглядит так, будто его лицо жевала мясорубка.

Дана замерла от ужаса, понимая, что любая ее фраза теперь может вызвать приступ гнева.

— Я… — слова застряли в горле, и это было не метафорой — она действительно не могла найти слов.

— Боишься, что наброшусь на тебя… — закончил он, отпивая вина и наливая ей немного, тут же разбавляя водой. — Если не любишь что-то, достаточно сказать Геле о своих предпочтениях, — добавил все так же спокойно. — Не хочешь есть — не ешь…. Я не стану запихивать в тебя еду силком, Дана. Если только ты не решишь уморить себя голодом… тогда разговор будет другим.

Дана заставила себя взять еще один кусочек форели. Проглотила. На этот раз вкус дошел до сознания — свежий, нежный, с травяной ноткой. И еще один.

Так же не поднимая глаз от тарелки, иногда позволяла себе сделать пару глотков из бокала.

Яров снова вздохнул.

— Десерт перенесем в мой кабинет, — он подождал, пока она закончит с рыбой. — Тебе чай или кофе?

— Кофе… — едва слышно прошептала женщина, не понимая, чего ожидать дальше.

Он молча кивнул, поднимаясь и протягивая ей руку. Большую, изуродованную ладонь. Только сейчас Дана увидела, что мизинец на правой руке отсутствовал почти полностью — остался лишь маленький, аккуратный обрубок, чуть розоватый, будто кожа там так и не привыкла к отсутствию пальца. Шрамы на ладони складывались в сложный, грубый узор. Тошнота мгновенно подкатила к горлу, но она заставила себя протянуть свою руку: маленькую, холодную — и вложила в его ладонь. Пальцы сомкнулись вокруг ее ладони — не сильно, не грубо, но уверенно, как будто он знал, что она сейчас может упасть или отшатнуться.

Повел ее за собой. Они прошли через холл — длинный, с высоким потолком, потом по коридору, где свет был приглушен, а стены обшиты темным деревом. Дверь в кабинет оказалась тяжелой, дубовой, с резными панелями. Яров толкнул ее плечом, не отпуская руки Даны.

Внутри пахло книгами, кожей, легким дымом. Огонь в камине уже горел — низкий, ровный, с красными углями в глубине. На низком столике у дивана стоял поднос: две чашки кофе, серебряный кофейник, маленькие фарфоровые тарелочки с десертом.

— Садись, — кивнул он на диван, а сам расположился в своем кресле во главе большого стола. Достал из ящика маленькую игрушку — мячик на резинке и подбросил его вверх, поймав обратно.

Дана молча повиновалась.

— Я был в твоем доме, — заметил Яров и кивнул на подарочный пакет, лежавший на диване. — Забрал некоторые вещи. Там кое-что для тебя.

Женщина непонимающе подняла на него глаза.

— Открой, — велел он, выпрямляясь в кресле.

Дрожащими руками она взяла подарок и осторожно заглянула внутрь. Журналы.

«Коммерсант», «Форбс» — это выписывал Марат — первое о чем она подумала, закусив губу. Она тоже читала их, с удовольствием наслаждаясь статьями и интервью.

Но под стопкой «Коммерсанта» и «Форбса» лежали другие издания. «Новая газета» — с ее узнаваемой черно-белой обложкой и крупными заголовками, которые всегда звучали как крик. «Ведомости» — сухие, деловые, но с материалами, которые Марат называл «оппозиционной ерундой». «Независимая газета» — с передовицами, от которых у него когда-то начиналась мигрень. Все свежее: номера за последние два-три месяца. Был там и «National geographic» и еще пара международных журналов.

Она раскладывала их на диване, ощущая странную дрожь в руках, и теперь уже не от страха. Эти издания Марат не выписывал совсем, а значит Яров не мог привезти их из ее дома. Значит... покупал?

Дана подняла голову на своего мучителя. Он довольно улыбался, насмешливо попивая свой кофе.

— Давно ты заглядывала в нормальную прессу? — спросил слегка лениво.

— Давно… — женщина опустила глаза от стыда и горечи.

— Наслаждайся, — услышала ответ. — Посмотри, там внизу еще кое-что есть.

Чувствуя, как пылают щеки, Дана достала последние издания и закрыла глаза. На дне пакета в простой картонной коробке лежал радиоприемник.

— Допивай свой кофе, — приказал Яров, — забирай подарок и иди наверх. Мне еще нужно поработать. — Тон его стал сухим и жестким.

Дана выпила чашку почти залпом, а после, поспешила выполнить приказ.

Когда ночью он пришел к ней, то не стал раздевать. Прилег рядом на одеяло, обняв. Одна рука легла ей на талию — поверх одеяла, не проникая под него. Другая скользнула к ее лицу: сухие, чуть шершавые пальцы коснулись щеки, повернули голову к себе. Дана замерла, дыхание остановилось в горле.

Он наклонился медленно. Сухие губы нашли ее рот — сначала осторожно, словно проверяя, не оттолкнет ли она. Потом поцелуй стал глубже, но все еще мягким: он целовал ее губы, уголки рта, подбородок, щеки, веки — медленно, методично. Дыхание его было горячим, чуть неровным, но он не торопился. Не хватал. Не требовал.

Дана лежала, как натянутая струна: мышцы сведены, сердце колотилось так громко, что казалось — он слышит каждый удар. Она ждала боли, ждала насилия, ждала того, что всегда следовало за его появлением в ее комнате. Но он просто целовал.

Язык скользнул по ее нижней губе — ласково, исследующе. Потом в рот — мягко, без напора, просто обводя контуры, пробуя вкус. Она почувствовала, как его язык касается ее языка — осторожно, робко, — и от этого неожиданного нежного движения по телу пробежала дрожь.