Женщина в темно-синем платье, стоящая у витрины, глядящая на глубокие сапфиры, но в глазах — усталость и пустота. А на запястье — едва заметный синяк. Одна. Муж стоит чуть дальше и говорит с такими же как он, бросая на нее ревнивые взгляды.

Две молодые блогерши — снимают друг друга на фоне манекена и ожерелья из белого золота. Нет, они не покупательницы, они здесь совсем по другой причине.

Неподалеку чиновник в безупречном костюме слушает, как жена что-то горячо говорит ему, указывая на дорогой комплект серег с крупными изумрудами. Камни горели холодным зеленым огнем. Интересно, укажет ли он их в декларации? — подумала Дана с легкой иронией, но без злобы. Просто отметила про себя: еще один кадр из той же пьесы, что и всегда.

Взгляд невольно упал на золотистую шатенку, грациозно отпивающую легкое шампанское. Сердце гулко стукнуло в груди. Девушка смотрела на Ярова, что-то рассказывая ему, а он ей… улыбался. Дана постаралась побыстрее отвести глаза, переключить внимание на других, но почему-то все время возвращалась к ним.

Незнакомка бережно взяла мужчину под руку, когда объявили начало торгов. Алексей вдруг положил свою ладонь на ее тонкие пальцы. Щеки Даны стали пунцовыми.

Она встала чуть позади, рядом с коллегами, которые так же наблюдали за торгами, надеясь остаться незаметной для других.

Виктория что-то выговаривала Марату — резко, с раздражением в голосе, — а тот, похоже, даже не слышал ее. Его взгляд блуждал где-то дальше, по залу. Алексей же, напротив, сам наклонился к своей спутнице, что-то спросил тихо, почти шепотом. Та только улыбнулась в ответ — мягко, доверчиво.

Дана сжала ремень сумочки так, что холодные металлические звенья цепочки впились в ладонь. Прямо перед ней Яров демонстрировал свою нормальную жизнь, не смотря на внешность, а она… она вынуждена была наблюдать за этим. Волна злости ударила в голову. И глядя на двух мужчин, она невольно поняла, что ненавидит обоих. До пламени перед глазами, до трясущихся рук.

Марат поймал ее взглядом. Серьезным, задумчивым. Она почувствовала его всей кожей. Но не ответила, сделав вид, что не замечает.

На подмостки вынесли серебряное кольцо Сокольских. На мгновение у Даны мелькнула мысль вступить в борьбу, мысленно прикинув баланс на счете. Ведущий назвал цену, и женщина заставила себя разжать кулак — борьба началась, поскольку сразу же нашелся желающий перебить предложенную цену.

Дана вздохнула, отгоняя безумные мысли. На несколько невыносимо долгих мгновений ей стало по-настоящему жаль себя. Тоска от одиночества накрыла с головой, унося от этого зала и этих людей. Кого она пыталась обмануть? Себя? Их? Этих мужчин, соревнующихся за внимание своих женщин, выставляя их на показ перед другими? Женщин, чьи глаза устремлены не на красоту, а на цену?

— 17 000 долларов, — услышала она, чуть прикрывая глаза. Знала, один звонок, одно сообщение… Лоскутов не станет ей отказывать в этом. Это мелочь для него. И для его брата — тоже. И для Марата.

Нет. Отпустила сумочку, бросив в нее телефон.

— 20 000, — кто-то перебил цену.

Раз… два…

— 30 000, — знакомый, ленивый голос Марата в полном зале. Дана невольно широко раскрыла глаза и тут же попала под его внимательный, чуть насмешливый взгляд.

Раз… два…

— 45 000, — Яров послал Марату насмешливую улыбку, как лучшему другу. Лицо Марата даже не дрогнуло, он смотрел на Дану.

— 50 000.

— 60 000, — обе цены прозвучали почти одновременно, как выстрелы. Виктория уставилась на Марата полным непонимания взглядом — губы сжаты, глаза сузились. Она не понимала. Никто не понимал. Кроме, пожалуй, самой Даны.

— 70 000, — Марат не собирался сдаваться. Он хотел это кольцо, и четко знал, что готов его получить. Как и ее, Алену Хмельницкую.

Женщине стало тошно. Настолько, что на этот фарс — блестящий, дорогой, унизительный — она больше не могла смотреть. Горло сжалось, в висках запульсировала боль. Все смешалось: ревность, злость, жалость к себе, отвращение к этой игре, где она — не игрок, а приз.

Она осторожно развернулась. Стараясь не задеть коллег, не привлечь внимания, проскользнула между рядами — тенью в полумраке. Сердце колотилось так громко, что заглушало голос ведущего.

— 75 000, — услышала последнюю цену, прежде чем выйти вон.

На свежий воздух.

Быстро шла по ночной Москве поеживаясь от влажного, прохладного воздуха, стуча каблучками по разогретому за день асфальту. Руками машинально обнимала себя за плечи — не смотря на лето, ей было зябко. Щеки и уши горели, а сердце билось словно она залпом выпила стакан крепчайшего кофе.

Остановилась только когда вышла к набережной Москва-реки. Здесь, у Яузской или Устьинской — она даже не разобрала точно, где именно, — река текла темной, маслянистой лентой, отражая огни противоположного берега: огни Замоскворечья, огни высоток, огни, которые казались далекими и чужими. Ветер с воды усилился — влажный, солоноватый. Дана подошла ближе к перилам, оперлась на холодный чугун, глядя вниз.

И вдруг поймала себя на том, что смеется. Не плачет, не злится — смеется. Все, что произошло сегодня вечером внезапно показалось забавной, очень злой шуткой судьбы. Двое мужчин, двое ее любовников и убийц внезапно сцепились в острой схватке. Знал бы Марат, на кого он смотрит с таким вожделением. На ту, которую сам пять лет назад одним движением списал в утиль. Ту, которая ему надоела. Ту, которую он без жалости отдал врагу, не ожидая нового, извращенного союза.

При мысли о Ярове на душе стало совсем погано. Сволочь не только научился жить со своим грузом, судя по всему он смог вести нормальную жизнь. Делать ровно то, что когда-то уничтожил в ней. Кто эта женщина рядом с ним? Они не первый раз вместе — это было очевидно по тому, как естественно легла его ладонь на ее пальцы, по тому, как она чуть повернула голову, ловя его взгляд. Давно вместе. Может, уже не один месяц. Может, они уже и живут вместе, строят планы. Может, она даже знает о прошлом — и ей все равно. Или не знает. Или знает и прощает.

Нет. Он не стал бы подставлять под удар любимую женщину. Он бы держал ее подальше от всего этого.

Или...

И почему от чувств захотелось закричать в даль реки, не обращая внимания на редких прохожих, на влюбленные парочки, снующие в обнимку по набережной.

Дана едва сдержала себя.

На лицо упали малюсенькие капли — похоже собирался зарядить мелкий летний дождик, остужая огненную столицу.

Внезапно на обнаженные плечи легла теплая, пропитанная терпким парфюмом ткань. Дана замерла на несколько секунд, а после — круто обернулась.

— Ты совсем охренел? — сквозь зубы прошипела она, глядя на высоченную фигуру рядом. Лицо в сети шрамов при тусклом свете фонарей и отражений огней реки выглядело устрашающей маской. — Ты какого… Яров, что ты тут делаешь?

— Увидел, что тебе стало плохо, — спокойно ответил он.

— Ты хоть понимаешь, что ты творишь? — кровь ударила в голову. — Ты хоть понимаешь, что ставишь нас обоих под удар? За тобой следят, а ты меня сдаешь с потрохами!

— Успокойся, — приказал он, сжимая ее за локоть и увлекая за собой в тень деревьев, где листва не позволяла дождю падать на землю, надежно защищая и от воды и от посторонних глаз. — Никто сейчас за мной не следит. Ты что, считаешь, что слежка будет как в фильмах, что ли?

— Он — параноик, Яров! А ты сегодня вызверил его! Да пусти ты меня! — она вырвалась из крепкой хватки стальных пальцев.

Дождь заметно усилился, барабаня по листве, редкие капли долетали и до них. Мимо бежали парочки, стремясь найти более серьезное укрытие, чем деревья.

Яров шагнул ближе и сильнее закутал ее в свой пиджак. Ткань была еще теплой от его тела, и Дана вдруг поняла, что любые ее возражения сейчас будут выглядеть как истерика — жалкая, бессильная, женская.

— Ни за кем он сейчас не наблюдает, — устало заметил мужчина, глядя ей прямо в лицо. — Он сейчас смакует свою победу на аукционе. И терпит недовольное шипение своей змеи. Дана, иди сюда, здесь суше, — он потянул ее ближе к стволу, где стена из листвы и тени становилась почти непроницаемой.