Эли поставила перед ней чашку и сама села напротив с удовольствием вытягивая ноги.

— Ну что, как прошло? Что-то ты мать, выглядишь, как будто ночь не спала.

Дана отпила кофе.

— Ты близка к истине… — буркнула она и рассказала Эли о прошедшем вечере, умолчав, однако, о некоторых нюансах. По мере рассказа глаза той становились все больше и больше.

— Так, стоп, — Эли почти допила свой кофе, когда Дана завершила рассказ. — Что-то я не очень поняла, подруга, а с чего ты с вечера то убежала? Из-за Лодыгина с его кольцом или из-за Ярова с его спутницей?

— Чего? — Дана едва кофе не поперхнулась.

— Что чего? — губы Эли дрогнули в едва сдерживаемой улыбке. — Ты мне сама все выложила. Теперь я пытаюсь понять, что ты чувствовала. И что больше тебя задело.

— Да…. Мне вообще плевать с кем он там был! — взорвалась Дана, у которой опять вспыхнули щеки и уши. — Он не имел права подставлять нас так! Не имел права даже подходить ко мне! С чего он вообще решил, что я поеду с ним хоть куда-то?

— Дана, — чуть поджав нижнюю губу с легким смешком отозвалась Эли, — ты сама его спровоцировала. Ярова, я имею ввиду. Неужели так и не поняла?

— Я с ним даже не разговаривала! И не стала бы!

Эли мелодично рассмеялась, чуть запрокинув голову назад, отчего солнечные лучики сделали ее глаза прозрачными, теплыми как мед.

— Ты ревновала. А он — понял. Дана, для него любая твоя реакция — подарок. Любая. Потому что пока ты реагируешь — ты не равнодушна. Вот его и понесло….

— Я не… — женщина задохнулась.

— Не ревновала? — насмешливо спросила Эли. — Ты бы свое лицо видела, когда рассказывала мне о его спутнице. Если хоть на миг у тебя такое лицо было там — Алексей моментально уловил бы это. Он же читает тебя как самого себя. Я бы сказала…. — она чуть вздохнула, — чувствует тебя. Реагирует на тебя моментально. Он понял, Дана… И у него от этого все тормоза сорвало. Ведь если ревнуешь… значит чувствуешь. Значит…. Он не понимает, что ревнуешь ты не его, а к его жизни, его… нормальности.

— Он хочет, чтобы я уехала! И добивается это любыми способами! Я по-прежнему кукла в его глазах.

— Кто знает, кто знает…. — Эли безмятежно улыбалась.

Дана хотела возразить, хотела бросить, что все это чушь. И не могла. Потому что отчасти понимала — Эли права. Видеть Ярова, его жизнь, его нормальность или хотя бы видимость таковой — было невыносимо. И еще более невыносимо признать самой себе, что в тот момент, когда он схватил ее за плечи, на несколько мгновений у нее проскользнула шальная мысль согласиться на его предложение. Забыть. Исчезнуть. Выбросить Марата из своей жизни раз и навсегда. Уехать с человеком, который когда-то сломал ее, — потому что, может быть, он же и сможет собрать осколки. Мысль была такой дикой, такой больной, что Дана до сих пор чувствовала тошноту. Она настолько потрясла женщину, что та даже усомнилась в собственном рассудке.

— Интересно, — прошептала она, глядя в свою чашку, — в психиатрии этому название существует?

— Да, — отозвалась Эли спокойно. — Человеческие взаимоотношения.

Она встала и выглянула в прихожую.

— Это его пиджак валяется?

— Угу, — буркнула Дана, не поднимая глаз. — Выбросишь, когда пойдешь?

Эли вернулась, в руках у нее был черный кожаный бумажник — тонкий, потертый, с едва заметными царапинами на углах.

— Там еще бумажник его — тоже выбросить? — невинно осведомилась она, поворачивая его в руках. — Или, может, вернешь?

Дана наконец подняла взгляд. В глазах Эли плясали чертики — смесь заботы, лукавства и той самой дружеской жестокости, которая не дает человеку утонуть в самообмане.

— Я.... подумаю. Может стоить доставить бомжам радость...

Эли коротко засмеялась, но договорить не успела. В двери позвонили.

Обе женщины переглянулись.

— Я никого не жду, — с сомнением заметила Дана, поднимаясь с дивана и открывая двери.

На пороге стоял молодой парень в форме доставки. В руках он держал огромный букет нежно-розовых роз.

Эли уже стояла в коридоре, скрестив руки на груди и скорчив удивленную мордочку, как котенок, увидевший незнакомую игрушку.

— Не хилый такой веничек… — протянула она, подходя ближе и осторожно вдыхая аромат. — Это сколько же штук? Семьдесят? Восемьдесят? И от кого это?

Дана помолчала. Она стояла посреди прихожей, держа букет обеими руками, и смотрела на розы так, будто они могли ответить. Нежно-розовые лепестки, едва раскрывшиеся, с легким перламутровым отливом по краю и брызгами росы, сверкавшими не хуже брильянтов — сорт «Эквадор Пинк», самые дорогие из тех, что привозят в Москву. Не случайный букет из ближайшего ларька. Это был жест. Выверенный, дорогой, демонстративный.

Потом она медленно подняла глаза на подругу. В ее взгляде мелькнуло что-то новое — триумф, смешанный со злой, хищной усмешкой.

— Рыбка клюнула, Элька. Марат хочет встречи.

Вика ника не могла отделаться от раздражающего ощущения досады. Она смотрела на кольцо на своем тонком, изящном пальчике, и никак не могла заставить себя радоваться ему. Потому что это было не то кольцо, которое она хотела бы для себя. Совершенно не то. Слишком простое, слишком… даже не белое золото — серебро. К чему оно ей, привыкшей к роскоши?

И еще большую досаду вызывало то, что Марат отдал за эту безделушку невероятные деньги. Да, после он выкупил и то, что понравилось ей, но ощущение досады не проходило.

Девушка снова посмотрела на свою узкую ладонь.

Чертыхнулась и открыла сеть.

Настроение резко поползло вверх, под ее постом значились сотни комментариев.

Вика улыбнулась — тонко, хищно. Репутация. Вот за что Марат платил восемьдесят тысяч долларов. Не за серебро и камни. За образ. За то, чтобы она выглядела именно так: умной, доброй, красивой, социально ответственной. Идеальной спутницей для мужчины, который играет в высшей лиге.

Она вспомнила, как он надел ей кольцо прямо там, в зале, после финального удара молотка. Поднял ее руку к губам, поцеловал костяшки пальцев, а потом наклонился к уху.

— Маленькая, это не просто украшение, — шепнул он, чуть прикусив мочку уха, отчего по спине пробежали мурашки. — Это благотворительность.

Вика недоуменно посмотрела в его голубые глаза.

— Сокольские отдают не процент, а все вырученные деньги на поддержку детской кардиохирургии в Екатеринбурге, — пояснил он с нежной улыбкой, которую приберегал только для нее. — Это не только красота, Вик. Это эстетика плюс смысл. Это твоя репутация. А поэтому улыбнись на камеру, малышка. Пусть все знают, какая у меня женщина — умная и добрая.

Она улыбнулась. Конечно, улыбнулась. Фото разлетелось по сети за считанные минуты.

И теперь его постили, комментировали, лайкали сотни людей.

Девушка грациозно поднялась с постели, поглядывая на яркое солнце, проникавшее в ее спальню. Посмотрела на себя в зеркало и тут же усмехнулась, обнаружив на шее маленький синячок. Он целовал ее так жадно, словно хотел взять прямо там, на заднем сиденье Бентли, пока водитель делал вид, что смотрит только на дорогу. Его губы скользили по коже, зубы слегка прикусывали, язык обводил контуры — медленно, мучительно, заставляя ее тело выгибаться, а дыхание сбиваться. Руки Марата — сильные, уверенные — скользили по ее бедрам под платьем, сжимали талию, поднимались выше, умело касаясь пальцами самого сокровенного, но всегда останавливались в миллиметре от того, чтобы перейти грань. Он дразнил. Заставлял ее гореть. Заставлял капитулировать без слов.

Вика коснулась синяка кончиками пальцев — кожа была горячей, чуть пульсировала. Она закрыла глаза на секунду, вспоминая, как в машине ее тело отвечало ему само — бедра раздвигались чуть шире, чем следовало, дыхание вырывалось короткими стонами, которые она пыталась глушить, прикусив губу. Но он не дал. Только улыбнулся той своей холодной, победной улыбкой и прошептал:

— Не здесь, маленькая. Не так быстро.