— Нет!
— Так и веди себя соответствующе! Уважай ее границы, мать твою! Ты же умел это делать когда-то! Не разговаривай как со слабоумной и глупой дурой! Ты хоть себе представляешь, через что она прошла, идиот? Ты хоть понимаешь, что потеряла? Ты два года провел в клинике, мучаясь от боли! А она — за пол года шесть! Шесть, мать его, операций! Она лицо свое потеряла, личность. Плакала ночами от боли! От злости и обиды! От потери самой себя! От беспомощности! А утром вставала и бежала несколько километров, чтобы приучить тело к нагрузкам! А еще училась. Училась тому, чему люди здравые, не учатся. Менять привычки, манеру речи, поведение. Училась как правильно ставить вопросы, чтобы собеседник сам выдал больше, чем хотел. Как читать между строк в официальных бумагах и контрактах. Как строить легенду, чтобы подойти к источнику и не спалиться с первого взгляда. Как работать с открытыми источниками — базами данных, реестрами, архивами, соцсетями — чтобы вытащить то, что спрятано за семью печатями. Как анализировать большие объемы информации, находить паттерны, связи, несостыковки. Как проверять достоверность — через кросс-проверки, геолокацию, метаданные, старые снимки со спутников. Как защищать себя цифрово-шифрование переписки, анонимные аккаунты, чистые устройства, чтобы не оставлять следов. Как вести себя под давлением — сохранять спокойствие, когда тебя прессуют, не паниковать при слежке, замечать хвосты и уходить от них. Как строить сеть контактов — не друзей, а полезных людей, которые могут дать доступ к закрытой информации. Как работать с конфиденциальными источниками — мотивировать, защищать, не сливать их. Как составлять отчеты — четко, структурировано, без воды, чтобы любой мог понять суть за три минуты. И научилась этому, Яров. Тому, чему учатся годы, она училась за дни, недели и месяцы! Ночами не спала, доказывая себе, что чего-то стоит.
Она без моей помощи и вмешательства устроилась на работу в одно из лучших изданий Москвы. Она сама, без моей помощи наладила контакты со всеми крупными редакциями. Находила подход, помогала, обращалась за советом. Все удивляются, Яров, твоему росту за три года. Но и она работу проделала не малую. Она буквально вживалась в новую роль. Ломала себя во многом. А сейчас ты приказываешь ей бросить все это? Просто взять и уехать, потому что тебе так спокойнее будет?
Он помолчал и налил себе стакан молока.
— Это подло, Лех. Подло и эгоистично. Она и так не испытывает к тебе добрых чувств, а твое поведение ее еще больше отталкивает. И главное — оскорбляет и обесценивает. Ты в унитаз спускаешь ее заслуги, ее достижения, зациклившись на своих. Ты уверен, что она — слабая нимфа, потому что тебе так удобнее. Спасти ее и тем самым заслужить прощение. Но это так не работает. Чем сильнее ты будешь ее ограничивать, тем сильнее она будет тебя ненавидеть и презирать. Один единственный раз ты поступил правильно, Леха, и она не смогла оттолкнуть тебя.
Яров вскинул красные, воспаленные от недосыпа и напряжения глаза. В них мелькнуло что-то похожее на надежду — тонкое, как первая трещина в льду.
— Там, в колонии. Ты молча принял ее помощь. И она не оттолкнула. Даже не подумала об этом. Потому что ты вел себя как нормальный мужик. Доверял ей свой бок и тыл. Не приказывал — говорил. Не строил из себя альфа-самца, был партнером. Дана, братишка, не из тех нимфочек и феечек, кому властный босс нужен — она вами сыта до тошноты. Ей мужчина нужен, который умеет ее уважать. И поверь мне, — в голосе Лоскутова прозвучала и гордость и грусть одновременно, — есть за что.
Яров опустил голову, подавив вздох.
За окном по стеклу стучал летний дождик, то усиливаясь, то превращаясь почти в морось.
— Расскажи ей все, — посоветовал Лоскутов. — Она хочет интервью — дай. По-настоящему. Как дал бы любому другому хорошему журналисту — она одна из лучших. Покажи себя не уродом и насильником, покажи, что умеешь видеть в ней не вещь, а человека. Расскажи все свои мысли и по поводу Марата, которые мне рассказал. Поделись с ней ими, может мы что-то упускаем. Со свойственной всем женщинам внимательностью и интуицией она может увидеть то, на что мы с тобой даже не подумаем. Она уже видит связи там, где мы видим только факты. Она умеет задавать вопросы, от которых у людей развязываются языки. Умеет слушать тишину между словами. Умеет чувствовать, когда человек врет не только ей, но и себе. Дай ей это пространство. Не бойся, что она тебя разоблачит — она и так все знает. Бойся того, что если ты будешь продолжать молчать и прятаться за «я ее защищаю», она просто перестанет тебя замечать. Совсем.
Яров кивнул, понимая, что в словах Лоскутова была правда, пусть и отвратительная.
— Ты… — он посмотрел на брата. — Ты… любишь ее?
Лоскутов вздохнул. Постучал длинными пальцами по деревянной поверхности стола.
— В каком-то смысле — да, — ответил, наконец.
— А…. она?
— Я, Лех, вообще не уверен, что она теперь способна испытывать чувства к нашему полу, — очень серьезно ответил Лоскутов. — Если хочешь знать, были ли у нее любовники — нет. Не было. А лучше б были. Но глубина ее травмы такая, что она никого рядом с собой не видит. Вообще никого. Не верит больше. Боится. До фригидности, Лех. И это меня пугает больше всего. Она как будто замороженная, будьте вы с Маратом прокляты за это! Вам обоим досталось сокровище, а вы прошлись по ней грязными ботинками! Изломали! Изуродовали! Не будь ты моим братом…. Я бы уничтожил тебя. Жестоко и медленно. Потому что ничто не может быть тебе оправданием. То, что ты сотворил — за гранью! За гранью, Леш. Я много сволочизма в жизни видел, многое прошел, но скажу тебе честно — ты хуже колумбийских наркобаронов и сутенеров. Они ломают жизни за бабло, а ты… ты сломал просто так…..
Губы Ярова дрогнули от боли.
— Откуда…
— Знаю? Она пришла ко мне. Перед самым отъездом в Киров, Леш, она пришла ночью ко мне в комнату. Я спал, она разделась и легла рядом. Поцеловала. И я, мать твою, хотел ее. Да и кто в здравом уме не захочет такую, как Данка? И знаешь, насрал бы и на тебя, и на все твои претензии на эту женщину, на которые ты, дебил, не имеешь права вообще! Но посмотрел ей в глаза, а они — пустые. Ни желания, ни страсти — тоска и пустота. Она пришла не за сексом, она от тоски с ума сходила. Обнял. А она вырвалась и ушла. Убежала и закрылась у себя — моя жалость, мое тепло ей на хрен не нужны были. Больше мы об этом никогда не говорили, делали вид, что ничего этого не было. И знаешь, мне больно, Яров, мне от этого больно! Физически больно. Я бы сам забрал ее подальше от вас, двух уродов, сам бы заботился и оберегал. И делал бы это лучше, чем ты! Но ей это не помогло бы. Она бы угасала у меня на глазах день за днем, а я бы ничего не смог сделать.
Ярова трясло то ли злости на брата, то ли от ненависти к самому себе.
— Месть Марату…. — продолжил Лоскутов. — Терапия. Она должна видеть, как тот, кто начал этот кошмар превратиться в ничто. Как наебнется со своего трона, переламывая себе кости. Это то, что не дает Дане шагнуть из окна. Это цель, Леша, которая ее держит, как и тебя. Никакие деньги и сытая жизнь, которой ты купить прощение хочешь — не помогут! Ее глаза становятся живыми, только когда она к цели идет! А ты, с деликатностью медведя-шатуна, пытаешься у нее это законное право отнять. Чего ты ждешь в ответ? Благодарности? Она ведь уже жила два года одна… чем закончилось помнишь?
Яров молча кивнул.
— Ну тогда и делай выводы, — Лоскутов встал, зевнул и хлопнул брата по плечу. — А я — спать. Задолбался тебя из дерьма вытаскивать…. Честное слово. Как же я затрахался с тобой….дебил!
— Хреново выглядишь, подруга, — Эли звонко чмокнула Дану в щеку, заходя в квартиру. По-хозяйски нашла свои тапочки и не спрашивая разрешения протопала на кухню.
— Тебе кофе сварить? — крикнула оттуда, пока Дана рассматривала себя в зеркале — прошедшая ночь не принесла покоя. Скорее напротив, кошмары и постоянные пробуждения.
— Да, — ответила она подруге, следуя за той и падая на маленький диванчик. Она любила свою квартиру, свое маленькое убежище, в которое допускалась только Эли. Даже Толя ни разу не был в ее доме. Только Эли позволялось заходить сюда в удобное время, подруга имела и дубликат ключей. Они вместе подбирали интерьер: светлое дерево пола и мебели, мягкие персиковые стены, которые в утреннем свете казались теплыми, белые занавески на балконной двери, пропускающие воздух и солнце. Диван в углу кухни, маленький круглый столик у окна, на котором всегда стояла ваза с цветами. Сейчас, в июньскую жару, двери на балкон Дана не закрывала — любила завтракать, глядя на дворик своего дома.
