У нее был сын…. Он стал мои братом. Я доверяю Альберту. Мне было шестнадцать, когда мы с ним впервые убили, Алена. Случайно, на самом деле. Какого-то бомжа, который хотел нас облапать. Мы стояли над трупом, и я чувствовал, как горят мои щеки. От страха и возбуждения. От силы, которая у меня в тот момент была.

Она нас даже не отругала. Помогла избавится от трупа, улик, научила, что говорить. А потом стала доверять все больше и больше. Направляла, учила…. И да, ей нравилось то, что ни я, ни Берт не отворачиваемся от своей сущности.

Марат рассказывал, а Дана не могла поверить. Женщина. Его привела к этому женщина! Это кем надо быть, чтобы вырастить таких чудовищ?

— А теперь, — Марат наклонился к ней ближе, жадно зарываясь лицом в волосы, — я помогу тебе, Алена…. Не сразу, наверное я зря вот так сразу тебя подвел к этому, но ты поймешь. Эту власть, этот восторг… ты пахнешь мятой… — он дышал ей в шею, — и ты, как она… такая же.

Он резко рванул ее на себя, жадно целуя в холодные губы, подминая под себя, прижимая к кровати своим весом, впиваясь пальцами в ее волосы до боли.

Дана невольно вскрикнула, пытаясь увернуться, но он не дал ей и шанса, схватив за запястья, точно наручниками.

— Ты поймешь, — шептал между поцелуями, — ты это поймешь….

Не хотела она понимать. Каждый его поцелуй был сродни поцелую покойника. Не намека на возбуждение, которое она испытала в его кабинете не было. Только горькое и густое отвращение. Настолько сильное, что ее тошнило от его запаха. Мертвечины.

— Станешь моей… — рычал он ей в губы, сильнее вдавливая её в матрас. — Даже если придётся тебя тут переломать… Станешь, наконец, моей…

Дана чувствовала, как его твёрдый, горячий член упирается в её бедро сквозь ткань брюк, как его тело дрожит от нетерпения, как пот проступает на его коже. Она ненавидела это.

Выворачивалась, стараясь отвернуться, не кричала, не просила — это было бесполезно. Задыхалась от исходившей от него вони. Судорожно соображала, что делать. На глазах выступили слезы боли и страха.

Она на несколько секунд потеряла контроль, дернулась под ним, ощущая, как он буквально срывает с нее белье. А рука нащупала на тумбочке тяжелую стеклянную пепельницу.

Не задумываясь Дана со всей силы ударила Марата по виску.

Тот коротко всхлипнул и затих прямо на ней, придавив к кровати всем телом. На лицо женщины упали несколько густых капель.

— Хрен тебе, — прошептала она, выбираясь из-под него, дрожа от отвращения и адреналина. — Я не твоя, ублюдок. И ни разу на тебя не похожа. Пошел ты… — она не удержалась, пнула его обнаженной ногой, натягивая на себя порванное белье, ища глазами свою одежду.

Проверила пульс, понимая, что не убила, но оглушила его. В панике она обвела взглядом комнату: тлеющие угли в камине отбрасывали дрожащие оранжевые блики на деревянный пол, на смятую кровать, на тяжелые балки потолка. Понимала, что он скоро очнется, но совершенно не знала, что делать. Глаза упали на большую чугунную кочергу.

Дана зажмурилась, сделала шаг вперед и крепко обхватила холодный металл. Железо было тяжелым, непривычно тяжелым. Она подняла кочергу обеими руками, как топор, и замерла над неподвижным телом.

Замахнулась……и не смогла ударить.

Стояла над телом, не решаясь сделать последний шаг. Заставляла себя, вспоминая, через что он провел ее, что делал с людьми… Но тело отказывалось слушаться. Убить в ярости — одно. А вот так, хладнокровно, стоя над лежащим без сознания человеком… это оказалось почти невозможно.

Женщина едва не завыла от злости на самое себя.

Отвернулась, вытирая тыльной стороной ладони выступившие слезы от злости и горечи.

Сколько раз она представляла себе эту картину… а сейчас….

Закрыла глаза, вызывая образы: Варя, Катя, Алина, Надя…. Она сама…. Изломанная и окровавленная.

Алексей….

Размахнулась и ударила не глядя, надеясь, что раздавшийся от удара хруст завершит дело раз и навсегда.

А потом выскочила прочь из комнаты, не желая смотреть на результаты своей работы. Побежала босыми ногами по витой лестнице вниз. Но на середине остановилась, чувствуя, как взбунтовался желудок.

Не сейчас…. Пожалуйста, не сейчас…. Молила она про себя, стараясь дышать глубоко и часто — не давая себе слабины. Где-то внизу, в подвале была прикручена еще одна жертва, еще одна девушка.

Дана вдруг вспомнила, как ее рука нанесла порез, и едва не закричала, закусив до боли тыльную сторону ладони. И снова побежала вниз.

Двери в подвал были приоткрыты. За ними начиналась узкая бетонная лестница, холодная и сырая. Босые ступни сразу почувствовали разницу — острые крошки штукатурки и мелкий мусор впивались в кожу с каждым шагом. Женщина сбежала вниз и влетела в пыточную.

Кира сидела в самом дальнем углу подвала, сжавшись в маленький комок. Она была полностью обнажена. Бледная кожа блестела от пота и свежей крови, которая тонкими дорожками стекала по ее рукам, животу и бедрам. Руки были грубо связаны впереди толстой веревкой, запястья уже превратились в сплошное красное месиво. На тонкой шее тускло поблескивал тяжелый металлический ошейник с короткой цепью, прикованной к ржавому кольцу в стене.

На звук шагов Даны она не подняла головы. Только все тело резко, болезненно вздрогнуло, словно от удара током. Плечи вжались в колени, тонкие, изящные ножки поджались еще сильнее, будто девушка пыталась стать как можно меньше, исчезнуть, раствориться в темноте.

Дана замерла на нижней ступеньке. Воздух в подвале был тяжелым, влажным, пропитанным запахом страха, мочи и старой крови.

— Господи… — едва слышно выдохнула она, голос сорвался.

Она смотрела, как Кира еще сильнее вжимается в холодный бетонный угол, как дрожат ее острые коленки, как слипшиеся от крови пряди волос падают на лицо, скрывая глаза.

— Кира, — женщина одним движением подскочила к ней, осторожно задевая плечо, — Кира… прости меня….

Она огляделась, в поисках того, чем можно перерезать веревки. И хищный скальпель, лежавший на краю стола, сразу бросился в глаза. К горлу снова подступила тошнота — перед глазами сразу возникла картинка, как из тонкого пореза стекает кровь.

Не думая, Дана схватила нож и начала осторожно пилить веревки, стараясь не задевать глубокие ссадины на запястьях. Но стоило лезвию чуть дернуться, как Кира не сдержала тихого, сдавленного стона. Тонкое тело девушки напряглось от боли.

— Что он с тобой делал?.. — Дана до крови закусила внутреннюю сторону щеки.

— Пытал… — прохрипела Кира, поднимая глаза. — Я сказала…. Ему…. Не смогла…. Выдержать…

Слова вылетали из нее с прерывистым дыханием.

— Я его убила, — прошептала Дана, еще раз дернув веревки и освобождая руки пленницы, — или…. Блин, почти убила…. Нам пора валить отсюда….

— У меня нога сломана, — хрипло отозвалась Кира, — мне не уйти…. И ошейник этот… — она с трудом дотронулась до железки, обхватившей горло. Дана видела, что и пальцы на руке у девушки тоже окровавлены, а ногти — ободраны до мяса.

— Уходи… — приказала Кира, закрывая глаза на несколько секунд. — У тебя еще есть…

— У нас, — перебила Дана, судорожно соображая, как можно открыть ошейник, — мы свалим вместе…. А напоследок — подожжем тут все…. В огне все на хрен и закончится….

Договорить она не успела — глаза Киры расширились от ужаса, она скорее завизжала, чем закричала.

Дана резко обернулась и похолодела от страха — на пороге подвала стояла массивная, огромная фигура Альберта, про которого она совсем забыла.

— Вот бл…. — вырвалось у нее, когда он замер, как удав, глядя на женщин. В руке она по-прежнему сжимала тонкий скальпель, но понимала, что у нее только один шанс нанести ему серьезную рану.

Не дожидаясь, пока он опомниться, она атаковала сама, всадив лезвие по самую ручку в щеку мужчины.

Он лишь медленно повернул голову и удивленно посмотрел на нее, словно она сделала ему что-то забавное. Из глубокой раны на щеке густой темной струйкой потекла кровь, но его лицо осталось совершенно спокойным.