Живот…. Хотелось сказать ей, но не могла.

— Да… — после паузы снова прошептала старуха, — потеряла ты ребеночка…. Потеряла, милая… такая уж у нас доля, дочка, носить и терять порой. Но это ничего…. Ничего…. Ты молодая, у тебя еще будут дети….

Нет… нет…. Нет…. Боль разливалась по всему телу, выжигая внутренности. Не будет у нее больше ничего: ни жизни, ни любви, ни детей. Все выжгло намертво. Все умерло внутри. Оболочка — не человек.

— Молодая… — просипела старуха, — я же вижу…. И красивая… и сильная очень… сама дошла… сама себя с того света вытаскиваешь…. А малышка твоя… она к тебе вернется… когда время придет…

Больше Дана почти ничего не слышала, снова погружаясь в забытье. Долгое. Тяжелое.

Проходили дни, за ними — недели. Старуха и ее полоумная внучка ухаживали за ней.

Внучка — деваха лет двадцати, круглолицая, с мягкими, как тесто, щеками и глазами цвета речной воды с нежным именем Мила — была немая от рождения и тугая на голову. Она почти не разговаривала даже жестами, только тихо мычала, когда волновалась, и двигалась по дому мягко, боком, словно боялась задеть воздух. Ее руки были всегда теплыми и пахли медом и сушеной мятой; она любила класть их Дане на лоб, на живот, на запястья — не для лечения, а просто так, будто хотела передать свое спокойствие через кожу. Когда Дана стонала во сне, деваха садилась рядом на край лежанки, качалась взад-вперед и напевала что-то без слов — низкое, горловое, похожее на гул ветра в старом улье.

Когда стало возможным — перевезли ночью в нижнее село, где старуха жила, уходя на весну и лето в горы и собирая там травы. Тем и жила — составляла чаи, ароматные сборы, сушила ягоды, собирала мед со своей пасеки и продавала все это туристам. Да и дочь ее, живущая в приморском городе, мать не оставляла. Та заботилась о внучке, дочь поддерживала мать во всем.

Бабка, не смотря на свои 70 обладала не дюжей силой, была энергична и деятельна. Сама водила машину, в которой и перевезла беглянку к себе, обладала неоспоримым авторитетом в селе. Дом стоял на отшибе, подальше от любопытных глаз, а положили Дану вообще на чердаке, среди сухих трав и готовящихся отваров. Лежанка Даны — старый матрас, набитый сеном и овечьей шерстью, накрытый несколькими лоскутными одеялами — пахла летом, солнцем и чуть плесенью. Над головой тихо потрескивали доски, иногда сквозняк шевелил травы, и тогда по чердаку прокатывалась волна запахов — то мятная, то смолистая, то медовая.

Старуха приходила несколько раз в день: приносила кружку травяного отвара, пахнущего железом и лесом, меняла повязки, мазала синяки и шрамы желтой мазью собственного изготовления — едкой, с запахом скипидара и календулы. Она почти не разговаривала о прошлом Даны, только иногда, глядя в окно на далекие горы, бормотала:

— Выкарабкаешься.... живучая ты, кошечка...

В начале июня Дана могла уже ходит по дому, передвигаясь медленно, осторожно. Помогать старой Катерине на кухне, читать Миле простые детские книжки — их в доме нашлось множество.

Но вот выходить на улицу Катерина запретила — ее все еще искали.

— Сенька, участковый наш, паразит бесхребетный, за бабки мать родную сдаст, — ворчала она, распределяя тонкие стебельки мяты на одинаковые пучки. — Ему за информацию о тебе много денег обещали. За живую или за мертвую, без разницы. Вот и бегает, паучонок, вынюхивает. И сюда прибегал, жаль не могу его как в детстве поленом отходить…. Скоро Маринка приедет, Милку проповедать, мать все-таки, я попрошу, чтоб забрала тебя с собой. У нее на берегу отель… там дополнительные руки никогда лишними не бывают. Отдохнешь, восстановишься… только ты это, доченька, не говори, кто ты. Маринка тебя официально устраивать не станет, живи у нее. Зверь этот поганый от тебя не отстанет, ты ему нужна… как только паспорт свой засветишь — жди гостей. Пережди… год, два, может три…. А потом по-тихому уезжай. Деньги твои я не трону и Маринке не дам, так что…

Дана молча обняла старуху. Уткнулась мокрым лицом в шею, жадно вдыхая старческий, специфический запах. Ей вдруг почудилось, что обнимают ее не только сухонькие руки Катерины, но и нежные — мамы, сильные — Ангелины.

— Будет, будет… — похлопала старуха по тонкому плечу. — Всю траву мне перемешала, свиристелка. Снова начинать надо…

Яркое июньское солнце грело теперь уже их обеих.

2012 г.

Дана вытерла мокрое лицо рукой и посмотрела на Эли. Лицо той было задумчивым, тяжелым и мрачным. Она впитывала рассказ подруги, как губка в воду — удивительно легко. Словно пришла на этот берег, на их любимую корягу только для того, чтобы услышать боль, вытекающую с каждым словом молодой женщины.

Помолчав с минуту, во время которой только плеск волн о камни да далекий крик чаек нарушали тишину, Дана собралась с силами и продолжила, голос ее стал глуше, словно эхо в пустом ущелье, где каждый слог отзывался эхом утраты.

— Знаешь, порой мне кажется, с этим малышом я потеряла все свои силы. Их и так-то оставалось мало, но…. я когда о нем узнала… это как солнце зимой было — все равно холодно, но уже немного теплее. Мне ведь совершенно стало все равно, кто его отец. Мерзавец и ублюдок, насильник…. Но малыш… он ни в чем виноват не был…

— Тем более, — задумчиво намотала золотистый локон на палец Эли, — что Алексей… ну скажем так — не патологический псих… судя по всему.

Она достала из своей неизменной корзинки термос, налила в крышку обжигающий чай и протянула женщине.

Дана молча кивнула, сделав глоток, который обжег горло, но принес странное облегчение, словно огонь внутри растапливал лед воспоминаний; ей не хотелось говорить о Ярове, чье имя все еще отзывалось в ней эхом боли и смутного сожаления, но доля истины в словах Эли была — психопатом Алексей не был. Просто мерзавцем.

— А что потом? — Эли взяла у Даны кружку и сама сделала глоток.

— Потом… ничего. Марина Васильевна, она хозяйка этого отеля, сначала восприняла меня настороженно. Но через несколько дней поговорила на чистоту. Сказала, что руки нужны, что готова дать мне жилье, приют… взамен я буду смотреть за отелем круглогодично. Сама видишь, жить здесь зимой — мало желающих. Привезла меня сюда. Первый год не сильно и нагружала. Я больше ей помогала по части документов — она, например, таблицы так и не научилась в Экселе составлять. А я это с закрытыми глазами умею делать. Ближе к осени, когда поясница, почки да и в целом здоровье стало лучше — я сама стала делать много и по хозяйству — мне так легче было. Она меня никогда ни о чем не спрашивала….

— А теперь?

— Толя говорит, что…. Марат в Москву собирается. Он свое влияние не только на Краснодарский край распространил, на Ставрополье тоже. Подбирается все выше и выше, связи заводит серьезные. И есть предположение у Толи, что вот-вот возьмется за поиски меня по-настоящему. Два года он свой бизнес восстанавливал, два года то, что Яров у него порушил заново строил. Теперь руки и до меня дойти могут. Связи в Москве у него все сильнее. Теперь, даже если уеду из Краснодарского края, то и в другом регионе он меня отыскать сможет. Прав Толя, я ему точно мертвой нужна. Вот и выбор у меня, Эли… или бомжевать всю жизнь, или сдохнуть самой…

— То есть третий вариант ты даже не рассматриваешь? — чуть приподняла девушка светлую бровь.

Дана сжала зубы.

Третий вариант, предложенный Лоскутовым до сих пор вызывал в ней бурю протеста и ярости. Ночью, во время разговора, когда Анатолий озвучил его, Дана в выражениях не стеснялась.

— Ты, конечно, о нем молчишь, — Эли улыбнулась и от ее янтарных глаз к вискам пробежали тонкие линии, веселые, совсем ее не портящие, — но ведь Анатолий не просто так тебя здесь нашел. Не только ради того, чтобы напугать, так?

— Он нашел меня по приказу… просьбе… Ярова, — выдавила Дана, глядя в морскую даль. — На него в колонии уже три покушения было — Лодыгин приветы шлет. И Алексей… все думали, я погибла, а он заставил Толю искать. Не верил, что… Он хочет встречи, Эли…