Время растянулось. Секунды превратились в вечность. Где-то далеко наверху раздался второй выстрел — глухой, злой, но уже бесполезный. Пуля ушла в никуда, в темноту над обрывом.

Наконец падение закончилось.

Она ударилась спиной о что-то мягкое — мох, прелые листья, густой кустарник у подножия склона. Тело прокатилось еще пару метров и остановилось — лицом вниз, раскинув руки.

Наверху слышались крики и отборный мат.

Женщина поползла. На чистых инстинктах, она поползла еще ниже, пока не соскользнула в ледяную воду реки. Холод мгновенно вгрызся в кости. Она только застонала, сквозь разбитые губы.

Увидела в мелькании фонарей силуэты — преследователи спускались следом за ней, быстро, но не настолько быстро, как она.

Женщина вдруг поняла, что еще несколько минут, и ее найдут. Найдут здесь, лежащую в воде, закончив то, что начали.

Глаза безумно метались по темноте леса, по его теням, отыскивая хоть какое-то убежище, хоть что-то…

У самого берега, в двух шагах от нее, зиял темный провал — низкий, заросший мхом и корнями старой сосны, которая нависала над водой, как огромный зонтик. Не пещера даже — скорее пустота под вывороченными корнями, узкая, сырая, едва заметная в темноте.

Дана не думала.

Подтянулась, цепляясь за толстый корень, торчащий из земли, как рукоять. Руки дрожали, пальцы скользили по мокрой коре, но она подтянулась еще раз — сильнее, до хруста в плечах. Тело втянулось в провал — сначала голова, потом плечи, потом живот, который теперь казался самым тяжелым грузом на свете. Она буквально вползла внутрь, как раненое животное в нору.

Упала прямо в грязь.

Ноги по щиколотку погрузились в ледяную черную жижу — смесь воды, гнили и земли. Запах ударил в нос — тяжелый, болотный, с привкусом прелого дерева и мокрой коры. Пространство было тесным: потолок из переплетенных корней всего в полуметре над головой, стены — сплошная грязь и корневища. Свет луны сюда почти не проникал, только слабый отблеск от реки дрожал на мокрой глине.

Стояла на коленях в грязи, держась обеими руками за корень, пошатываясь из стороны в сторону, стараясь не стучать зубами от холода. Глаза слепли, потому что их заливало что-то сочившееся прямо на голову. Или из головы. Она не могла понять, просто ждала, считая про себя секунды, стараясь не закрывать глаза. Потому что если закроет — открыть их сил уже не будет.

Голоса раздались совсем рядом. Она услышала, нет, увидела на уровне глаз чью-то ногу в воде.

Дыхание остановилось в груди — короткое, поверхностное, почти незаметное. Она прижалась щекой к холодному корню, чувствуя, как кора впивается в кожу.

— Сука! Да где же она! — голос Марата прямо над ней — он стоял на ее пещерке. — Она не могла же далеко уйти. Ищите, блядь, ищите! Сучка рыжая! — в сердцах бросил он.

Дана несколько раз ударилась головой о корень, сдерживая рвущиеся хрипы и слезы.

— Марат Рустамович… — раздалось рядом, — там река… течение сильное… если девка упала туда…

Девка. Не жена, не Дана… девка.

— Вот блядь… — выругался он сквозь зубы.

— Там ниже, — к ним подошел кто-то еще, — пороги. Ее в мясо перемелет… Она по любому не жилец.

— Мне ее труп нужен, долбоебы! Яров у меня, сука, сгниет в тюряге! Труп ищите…

— В темноте, — сказал кто-то совершенно спокойно, — мы ее все равно не найдем. Марат Рустамович, утром продолжим поиски. Место знаем, далеко ей так и так не уйти. Ночь, холод. Даже если выжила — к утру замерзнет. Или пойдет вниз к селам — там и перехватим. Если упала в реку — труп вынесет на берег рано или поздно. Да, на Ярова не повесить — как ни крути, несчастный случай, но …. Вы все равно вдовец. А Ярова достанем другим способом.

Марат заматерился, но уже тише. Постоял еще на холмике и пошел прочь. За ним двинулись и его люди, Дана их слышала, пару раз — видела армейские ботинки на уровне глаз. Глаз, из которых катились слезы.

Лес замер. Затих. Где-то вдали слышался звук пожара, заглушаемый шумом реки. Совсем близким, видимо Дана упала не в реку — иначе все было бы кончено, а в лужу перед ней.

Руки занемели, пальцы едва двигались, ног она вообще не ощущала. Кто бы ни был третьим — он был прав — она почти окоченела от холода.

Дана закрыла глаза — всего на секунду. Мир качнулся. Она заставила себя открыть их снова, моргая судорожно, чтобы кровь не залила веки.

Медленно, она отпустила корень. Опустилась на четвереньки в жижу. Выползла из-под корней — сантиметр за сантиметром, цепляясь за мокрую землю, за траву, за камни. Когда выбралась на берег, встала — не сразу, сначала на колени, потом, держась за ствол молодой сосны, на ноги. Мир накренился, поплыл, но она заставила его остановиться.

Едва дыша поднялась на ноги и сделала шаг. Потом еще один и еще.

Вверх, не вниз, а вверх по течению. Подальше от людей, от сел, от Марата.

Шла медленно ступая, иногда падая на колени и тяжело дыша. Болело тело, болела голова, от крови слиплись ресницы, мешая смотреть четко, но хуже всего было то, что дико болел живот. Настолько дико, что порой спазмы заставляли ее падать и сжиматься в комочек.

Едва начало всходить солнце, как она подошла ближе к реке, шла по грязи, которая тут же съедала ее следы и запахи, если преследователи вдруг возьмут собак.

Порой она скользила на мокрых камнях и плашмя падала в воду. Но снова поднималась и шла, уже сама не понимая куда.

Развалившийся мостик стал первым ориентиром. Она вышла из воды, которая здесь была более спокойной, продралась сквозь кусты и выпала к трем холмикам, поросшим травой и низким кустарником. Холмики оказались полуразрушенными домами.

Солнце светило сильнее, жарче, нагревая воздух и камни вокруг. Дана дотащила свое тело до развалин и распласталась ничком на камнях перед одним из них. На теплых камнях. Только потом она увидит, что это и не камни, а старая черепица. Сейчас ей было важно одно — тепло. Хоть какое-то тепло.

Потом сознание она потеряла.

Пришла в себя от прикосновения холодного полотенца к лицу. Вокруг было тепло, даже жарко, но все ее тело покрыли мурашки озноба. Голова горела как в огне, боль растекалась от макушки к вискам, лбу по затылку переходила в позвоночник. Еще больше болел живот. Настолько сильно, что казалось в нее вонзили крюки и тянут заживо плоть наружу.

Она заплакала, застонала.

— Тише, милая, тише, — услышала над собой старческий голос, — ох и досталось тебе, дочка. Ох и досталось…

Дана открыла глаза и увидела над собой звезды. Только через несколько секунд до нее дошло, что ее перенесли в один из полуразрушенных домов. А жар исходит от печки, полыхающей в тиши ночи.

— Лежи, милая, лежи… — продолжала незнакомая, сморщенная старуха, меняя компресс на голове, — никто тебя здесь не найдет… у-у-у-у, ироды!

Старуха была маленькая, сухонькая, сгорбленная, как старая яблоня. Лицо — сеть глубоких морщин, глаза светлые, почти бесцветные, но острые, как у птицы. Волосы седые, собранные в тугой узел на затылке, руки — узловатые, в коричневых пятнах, но движения точные, привычные к чужой боли.

Значит искали… в горле было сухо и больно, сухой кашель рвался из груди. Старуха тут же приложила к губам горячую, керамическую кружку с чаем и лимоном. В чае отчетливо различался привкус мяты и чабреца, видно их бабка добавила в чай, собрав тут же у реки и на скалах.

— Искали… — ответила она на невысказанный вопрос, — как же. Сегодня всех в селе на уши подняли. Жена какой-то шишки, мол, пропала. То ли сама от него убежала, то ли полюбовник увез… да только сдается мне, сказки все это. И глаза у этого мужа…. Ууууу… мертвые. От такого сбежать за счастье….

Дана прикрыла воспаленные глаза, которые старуха тут же вытерла мягкой тряпицей.

— Сам поди девочку ухайдокать решил… изверг. Такие, дочка, только с виду живые. А внутри — трупы гниющие. Ходят, едят, пьют, а все равно гниют как трупы заживо. И запах от них такой…. Знаешь… мертвечиной несет. Много бед они в мир приносят, ох много… Пей, милая, пей… силы тебе нужны… крови много потеряла….