— Он всех тронет, идиотка! — Ангелина почти прошипела ей в лицо, дыхание горячее, прерывистое. — Всех до единого! Дана, прошу тебя, пошли!

Она снова схватила женщину и с не дюжей силой потащила вниз по лестницам, освещая себе дорогу фонарем.

Сверху донесся новый звук — тяжелый топот множества ног по деревянному полу первого этажа, крик: «Где они, суки?!», затем глухой удар, будто кто-то упал или кого-то сбили с ног.

Ангелина выключила фонарик на секунду — полная тьма обрушилась, как черный бархат, — и прошептала, почти касаясь губами уха Даны:

— Тихо. Еще десять ступенек. Там дверь, замаскированная под стену. Открывается легко, посильнее надави доску в полу. За ней — тоннель в лес. Сразу за дверями, в нише справа, лежит пакет. 10 тысяч долларов — больше было бы нести сложнее, и твой паспорт — Леша его давно мне отдал. Все упаковано в пленку от воды. Забирай и со всех ног беги, Дана. Беги от этого дома до реки, но после, спускайся не вниз, к селу, где тебя будут искать, а иди вверх по течению. Там, километра через три-четыре, есть заброшенное село, даже не село — три дома. Места глухие, только пара местных о них знает. И сиди там, жди. Тебя найдут, Дана... Леша тебя не бросит. Беги, девочка, бога ради, беги. Сохрани своего малыша... И ради себя, и ради Леши.

— А ты… Геля…

Ангелина достала из кармана оружие.

— А я, дочка, на службе. Все, пошла, корова малолетняя… живо, — она подтолкнула женщину вниз, сама же твердо пошла на верх.

Дана почувствовала, как по щекам бегут слезы.

Но повиновалась, быстро сбегая по ступеням. Нога сама нашла нужную доску в полу и стена открылась как обычная дверь. В полной темноте женщина протянула руку вправо. Пальцы наткнулись на холодный пластиковый пакет, завернутый в несколько слоев пищевой пленки. Два плотных бруска внутри — один толще, другой тоньше — деньги и паспорт. Она сунула сверток во внутренний карман куртки, застегнула молнию до подбородка.

Руки дрожали так сильно, что она едва справилась с замком. Тоннель пах сыростью, землей и старым деревом. Пол под ногами был утоптанным, слегка скользким от конденсата. Белые тканевые тапочки моментально пропитались водой, но Дана старалась не обращать на это внимания. Потому что за стенкой, совсем рядом раздались звуки, интерпретировать которые не составляло труда.

Инстинкт гнал ее прочь, по тоннелю туда, откуда веяло холодным воздухом улицы.

Вылетела в темном лесу в метрах 100 от дома. На долю секунды остановилась, переводя дыхание и обернулась. Дом начинал гореть. От этого зрелища внутри Даны все заледенело от страха. Судорожно соображая, что делать, она никак не могла принять того факта, что ей грозит опасность. Яров... тот да, он мог убить ее, мог использовать. Как и Марат. Но вот зачем Марату ее смерть?

В доме раздался мощный хлопок. Пламя мгновенно вырвалось наружу, с треском выбивая стекла первого этажа: осколки разлетелись веером, сверкая в воздухе, как злые искры. Огонь взревел, набирая силу, и весь дом словно вздохнул напоследок — тяжелый, предсмертный вздох. Стараясь не думать о людях внутри, Дана сорвалась с места, убегая все дальше и дальше от пожара. Она давно потеряла направление, мысли в голове путались, бежать было тяжело. Гул пожара за спиной забивал все остальные звуки, ну или ей так казалось. Она не слышала шума реки.

Заблудилась.

Прислонилась к сосне выравнивая дыхание, вытирая мокрые глаза и лицо — то ли от слез, которых она за этот год пролила не мало, то ли от влажного ночного воздуха. Стирала с него паутину, пыль, пот.

Побежала снова, точнее быстро пошла, стараясь все-таки хоть какое-то направление уловить. Потому что в темноте, слыша далеки крики и ругань, она почти не ориентировалась.

И внезапно вылетела на гравийную дорогу.

Прямо под яркий, ослепляющий свет фар.

Упала на колени, больно ударившись о камни, закрывая лицо рукой, пытаясь хоть что-то рассмотреть.

Мужчины, сидящие внутри прервали разговор, вышли из машины.

Внезапно Дана ощутила мощный удар сердца под ребрами. Одну фигуру из двух приближающихся она знала. Отлично знала.

Высокий, широкоплечий, он шел как хозяин, не боясь никого и ничего. Хищное лицо, ярко-голубые глаза, едва заметная насмешливая улыбка на тонких губах. Такая знакомая, что от нее защемило внутри.

Дана замерла как мышка перед удавом, охваченная и паникой и необъяснимой радостью. Внезапно, ей вдруг показалось, что сейчас все закончится. Плен, страх, ужас, боль, постоянное напряжение. Одним своим присутствием этот человек словно загородил собой ее от всех ужасов внешнего мира.

Он остановился в метре от нее. Медленно опустился на одно колено — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Дана…

— Марат… — выдохнула она имя мужа. — Марат… — хотелось зареветь в голос, броситься к нему. Чтобы обнял, чтобы сказал, что она в безопасности, теперь уже навсегда. Пусть он не будет больше с ней — она носит ребенка Ярова — но он не станет ее мучить.

— Марат… — снова прошептали губы, — я… боже… это ты….

— Тс-с… — он прижал палец к губам, — тихо, маленькая. Иди сюда. Ко мне…

Дана хотела подчиниться, но встать сил не было. Точно кто-то враз забрал у нее все силы. Она просто сидела на гравии и беззвучно плакала.

— Ну же… Дана… — в голосе мужа сквозило нетерпение, — иди сюда, ко мне, маленькая…

Он столько раз называл ее так: «маленькая». Когда был нежен, когда….

Когда хотел от нее что-то.

Она подняла голову. Свет фар бил прямо в глаза, заставляя щуриться, но она все равно смотрела на мужа — долго, жадно, словно пыталась разглядеть под этой знакомой маской хоть намек на правду. Правая рука ее сама собой скользнула к животу, ладонь легла поверх куртки, прижимаясь плотно, инстинктивно отгораживая то, что росло внутри. Слабая, почти смехотворная защита — тонкая ткань, кожа, мышцы, и ничего больше. Но это было все, что у нее сейчас имелось.

Он моментально уловил это такое характерное движение. Нахмурился.

Женщина инстинктивно отпрянула, пытаясь отползти назад.

Марат чуть наклонил голову.

— За что… — вдруг прошептала она.

Он поджал губы в тонкую линию. Мгновение помолчал, словно взвешивая слова. Потом медленно выпрямился во весь рост — высокий, тяжелый, заполняющий собой весь свет фар.

— Значит, все-таки шлюха, — произнес он тихо, без эмоций. Каждое слово падало ровно, как капля кислоты на кожу. — Яровская блядь… Ниже падать некуда, маленькая.

Последнее слово он произнес с той же интонацией, с какой раньше шептал его в постели. Только теперь в нем не было ни нежности, ни насмешки. Только презрение — чистое, отточенное, как лезвие.

Ей захотелось закричать, бросит ему в лицо все, что она пережила за эти месяцы. Но губы только прошептали снова.

— За что…

— Потому что, Дана, — ровно ответила Марат, — ты исчерпала себя. Ни ресурсов, ни ребенка не смогла мне дать. Ты же пустоцвет. Зачем тебе жить? А так… спасибо, любимая, я нашел урода, который копал под меня. Ты стала отличной веселой вдовушкой.

Он поднял руку, из которой в лоб женщины смотрело черное дуло.

— Прости, маленькая, но…. мертвой ты сейчас мне нужнее.

Дана резко, очень резко, на чистых инстинктах отклонилась назад. Выстрел был сухим и едва слышимым, что-то больно чиркнуло по голове. А сама она стала падать на гравийку. Или…

Не на гравийку. Позади не было дороги, была пустота.

Край обрыва — крутой, почти отвесный, заросший кустарником и молодыми сосенками. Она не заметила его в темноте, когда бежала. Теперь тело кувыркнулось в эту пустоту — назад, вниз, без единого шанса зацепиться.

Первый удар — о каменистый выступ. Боль взорвалась в ребрах, выбила воздух из легких. Потом — перекат через голову, плечо хрустнуло, мир завертелся. Земля, небо, стволы, трава, корни — все смешалось в один ужасающий калейдоскоп. Она летела кубарем, ударяясь обо все, что попадалось на пути: острые камни, сухие ветки, пни, выступающие корни. Каждый удар отзывался новой вспышкой боли — в боку, в бедре, в затылке. Куртка рвалась, кожа на ладонях и коленях обдиралась до мяса. Живот бился о землю, о камни, о собственные колени. Она пыталась сгруппироваться, обхватить его руками, но тело не слушалось — только кувыркалось, падало, летело.