Он не дал ей опомниться: схватил за волосы, откинул голову назад, заставляя прогнуться сильнее, и начал двигаться — глубоко, ритмично, с той силой, которая не оставляла места для мыслей.

Каждый толчок сопровождался тихим, спокойным голосом у ее уха:

— Это за твои капризы.

— Это за то, что сбежала.

— Это за то, что посмела спросить про мою семью.

А потом он закончил — быстро и равнодушно.

Потом вышел, перевернул ее на спину, посмотрел сверху вниз — на мокрое от слез лицо, на растрепанные рыжие волосы, на дрожащее тело.

— Хорошая девочка, — сказал спокойно, погладив ее по щеке. — Теперь ты понимаешь правила.

Он встал, поправил брюки, подошел к бару, налил себе виски.

Вечер только начинался.

Тихо звякнул ее телефон в сумочке, оповещая о пришедшем на счет переводе. Значительном переводе от ее нового хозяина — Марат слово держал.

Подъезжая к дому Марат довольно потянулся и зевнул. Выходные он намеревался провести с сыном, поработать в тишине, отдохнуть. Машина с молчаливым водителем вырулила на Рублевское шоссе и помчалось по широким, темным улицам столицы. Его столицы.

Не плохой путь от мальчишки-сироты, который в детдоме слаще морковки ничего не видел, до одного из самых успешных мужчин страны. От койки в общей спальне, где по ночам дрались за лишнюю подушку, до пентхауса на Рублёвке. От ворованных сигарет за углом до личного самолёта, который ждёт его в Жуковском. От унижения перед воспитателями до того, чтобы теперь люди с дрожью в голосе произносили его имя.

Долгий путь, который осилил бы не каждый.

Машина медленно свернула и подъехала к широким кованным воротам, мягко распахнувшимся навстречу хозяину.

Он не спеша вышел на улицу жадно вдыхая свежий летний воздух города. Довольный и сытый хищник возвращался в своё логово — тело ещё хранило тепло сегодняшней ночи, мышцы приятно ныли, в крови плавал адреналин и лёгкое опьянение власти.

Бросил быстрый взгляд на дом — Иван наверняка уже спит. И нахмурился. В спальне Надежды все еще горел свет, не смотря на поздний час.

Не то чтобы он был сильно удивлен, скорее утомлен. Ивану нужна мать, бесспорно, но последнее время женщина начинала раздражать все сильнее. Он помнил юного большеглазого олененка, который смотрел на него как на бога, которого хотелось обнимать и целовать в красивые губки. Нет, Марат никогда влюблен в нее не был, однако девочка была как он любил — свежей и наивной.

Наивной до тупости. Это он осознал в полной мере лишь когда она забеременела и пришлось защищать ее и сына от Ярова. Он заботился о ней, охранял, защищал, никогда груб не был — она мать его сына, но Надя поняла его поведение по-своему, свято уверившись, что он теперь с ней навсегда. Сначала тихие обиды — она дула губки, когда он возвращался поздно и не целовал её на ночь. Потом слёзы в подушку — «Ты меня не любишь… ты меня используешь…». Потом прямые вопросы, почти детские: «Когда ты сделаешь мне предложение? Когда мы поженимся? Когда мы будем настоящей семьёй?» — с такой надеждой в глазах, что ему становилось скучно. Потом — невыносимо.

Она обижалась на каждое его «нет», на каждый вечер, когда он уходил в кабинет и закрывал дверь. Плакала от того, что он не дарит обручальное кольцо. Устраивала сцены — тихие, слёзные, но регулярные. «Я же мать твоего сына… я имею право на твоё внимание…».

Марат закрыл глаза, и лег на спину в полной темноте своей спальни. Кондиционер тихо гудел, подавая прохладный воздух, но тело всё ещё хранило жар сегодняшней ночи — смесь адреналина, вина и чужой кожи. Он не стал принимать душ. Не хотелось смывать следы. Пусть остаются. Напоминание о том, что контроль — это не иллюзия.

Он терпел. Ради Вани. Ради того, чтобы мальчик рос с матерью, а не с чужой женщиной. Терпел и ее бахвальство в соц. сетях, и ее глупые разговоры с подругами — такими же недалекими как она о том, что ее любовь может все изменить, что именно с ней-то все будет по другому, не так как с Даной. Как будто она знала, как было у него с Даной.

С Даной. Он дернул уголками губ. Последнее время вспоминал первую жену чаще, чем за эти два с половиной года после её исчезновения. Словно призрак Ярова, выползший из тюрьмы, принёс с собой и воспоминания о ней. Как будто один враг вытащил на поверхность ту, кого он давно похоронил в памяти.

Дана была пустой. Послушной. Скучной. После первых лет брака — когда она ещё пыталась спорить, огрызаться, бросать ему вызов — она сдалась. Стала идеальной женой: тихой, красивой, безупречной в постели, безупречной на приёмах. Никогда не спрашивала «где ты был», не ревновала открыто, не устраивала сцен. Просто существовала рядом — красивая оболочка без внутреннего огня. Но хотя бы не тупая.

Вот уж воистину все познается в сравнении.

Он перевернулся и встал с кровати, снимая с себя одежду.

Двери спальни тихо скрипнули, Марат едва сдержал ругательство, ни на секунду не сомневаясь, что на пороге стоит Надя.

Так и было. Она смотрела на него своими коровьими глазами, светлые волосы, когда-то приводившие его в восторг струились по спине.

— Марат….

Она подошла к нему.

— Я скучала… — она сделала шаг вперёд — босиком, по холодному паркету, подошла ближе. Тонкие руки обвили его шею — привычно, почти отчаянно. Он почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань, услышал, как она вдохнула — глубоко, жадно, прижимаясь носом к его шее. И отпрянула. Губы ее задрожали

— Ты опять! Опять пахнешь ею!

Марат скрипнул зубами, крепко схватив женщину за запястье.

— Надя, я устал. Иди к себе или к Ване.

— Ты снова был с женщиной!

Марат смотрел на неё сверху вниз — спокойно, без злости, без жалости. Просто смотрел.

— Это не твоё дело.

— Мое! Мое! — крикнула она. — Я — мать твоего сына, я живу с тобой, я….

— Ты мне не жена, Надя, — холодно ответил он. — И у тебя нет права ни о чем у меня спрашивать. Мы с тобой это уже обсуждали.

— Я и не пойду за тебя! — в голосе прорезались истерические нотки. — Когда ты ее признаешь мертвой и сделаешь мне предложение, я не пойду за тебя!

Такое заявление заставило Марата едва не засмеяться в голос — глупость человеческая была неискоренима.

— Я завтра же уйду от тебя! — голосила Надежда. — Я не Дана, я не стану терпеть! Я заберу Ваню, и мы уедем домой!

Ее красивое личико исказилось в отвратительной гримасе. Марат чувствовал только горькое отвращение — тяжёлое, вязкое, как нефть. Не жалость. Не злость. Отвращение к этой слабости, к этой жалкой попытке шантажа, к тому, что она впервые посмела произнести имя Вани в качестве оружия.

Он шагнул вперёд — один шаг, и она невольно отступила, прижавшись спиной к косяку. Он наклонился чуть ближе — не угрожающе, но достаточно, чтобы она почувствовала его рост, его дыхание, его холод. Резко схватил ее за горло.

— Слушай меня внимательно, — прошипел ей прямо в ухо, и женщина захрипела от его хватки. — Ещё раз ты, курица, произнесёшь что-то подобное — хоть слово, хоть намёк, хоть всхлип про «я уйду с Ваней», — и тебя в моей жизни и в жизни сына больше не будет. Поняла?

Надя захрипела снова — попыталась кивнуть, но хватка не позволяла. Слёзы хлынули ещё сильнее, заливая его пальцы.

Марат продолжил — медленно, чеканя каждое слово, чтобы они врезались в мозг, как гвозди:

— Ты вылетишь из этого дома в том, в чём была. Без вещей. Без денег. Без машины. Без единой копейки с моих счетов. А возможно — и голой, потому что даже эти твои кружевные трусики, — он чуть сжал пальцы, заставив её задохнуться сильнее, — даже эту сорочку, даже шампунь в ванной — всё оплачиваю я. Всё. До последней нитки.

Его лицо стало ледяной маской — глаза сузились до щёлочек, губы вытянулись в тонкую линию, скулы проступили резко, как у хищника перед броском. Ни тени эмоций. Только холодный расчёт.

— Ты больше никогда не увидишь сына. Никогда не ступишь в этот дом. Никогда не позвонишь ему. Никогда не пришлёшь открытку на день рождения. Ты покатишься в свой жопоурюпинск — или куда там тебя понесёт, — и закончишь свои дни в местной общаге, ишача на четырёх работах. Уборщицей, кассиршей, официанткой и кем ещё придётся. Будешь мыть полы в подъездах. И каждый день будешь вспоминать, как могла жить здесь — в тепле, в безопасности, с сыном рядом. Но не смогла держать рот на замке. Поняла?