На плохо слушающихся ногах Алина двинулась за мужчиной, быстро осматривая его логово. Квартира была огромной — минимум 250 метров, двухуровневая, с антресолью и винтовой лестницей из черного металла и стекла. Первый этаж — открытое пространство: гостиная, столовая, кухня-остров из темного мрамора и стали. Все в том же холодном, выверенном модерне, что и его кабинет: минимум мебели, максимум воздуха. Диваны цвета графита, низкий столик из травертина, абстрактная картина на стене — огромная, темная, с единственным ярким красным мазком. Освещение — только точечные светильники и скрытая подсветка, создающая ощущение полумрака даже в семь вечера. Никаких фотографий, никаких личных вещей. Только дорогая техника, винотека на 300 бутылок за стеклом и вид на Москву-реку и огни Лужников через панорамные окна от пола до потолка.

На столе уже был накрыт ужин: устрицы на льду, севиче из тунца, салат с трюфелем, основное — филе миньон с соусом борделез и гарниром из спаржи. Все выглядело как в мишленовском ресторане, но без официантов — только они вдвоем.

Лодыгин отодвинул для нее стул.

— Садись, маленькая. И расслабься. Вечер только начинается.

Алина снова повиновалась, глядя широко раскрытыми глазами на все это великолепие, которое только сильнее подчеркивало ее положение.

— Алина, — позвал ее Марат, снова подливая вина, — мы всего лишь ужинаем. Я голоден после работы, а ты?

Девушка все так же молча кивнула. Она не хотела говорить — она хотела, чтобы все быстрее закончилось.

— Гордая, значит, — вздохнул мужчина. — Вот одно я не могу понять, Алина, почему просто нельзя расслабиться и насладиться хорошим вечером, тем более когда выбора у тебя просто нет?

— Потому что выбор здесь — ключевое, — не сдержалась она. — Я здесь, ем устриц по вашему приказу, в то время как моя мать проводит ночь в ИВС!

Марат не изменился в лице. Спокойно взял еще одну устрицу, поднес ко рту, проглотил. Только потом ответил — ровно, без повышения голоса.

— А могла и ты там ночь провести.

Он отложил раковину, вытер пальцы салфеткой.

— В этом, маленькая, и состоит прелесть наших отношений: ты — мне, я — тебе. Смирись, Алина. Этот мир так устроен — решения в нем принимают такие, как я, а такие, как ты — подчиняются. Ничего личного, девочка моя.

— А как же ваша семья? У вас сын, ваша женщина…. Неужели вам…

— Рот свой закрой, — внезапно приказал Марат. — Моя семья — не твоя забота. Хоть раз в ту сторону посмотришь, Алина, больше вообще смотреть не сможешь.

Девушка тут же замолчала.

Рука Марата скользнула по ее запястью. Провела вверх к локтю, к рукаву.

— Давай запомним сразу, маленькая, — уже мягче сказал он, — есть темы, трогать которые не надо. Моя жизнь, например. К тебе она отношения не имеет — ты лишь моя временная любовница, — он сжал ее запястье, как там, в кабинете. Встал, потянул за собой — медленно, но неотвратимо.

Алина поднялась на негнущихся ногах. Он подвел ее к окну — спиной к себе, лицом к городу. Его руки легли на ее плечи — тяжелые, теплые. Он наклонился, губы почти коснулись ее уха.

— За огорчение меня капризами, неприятными темами, непослушанием, ты будешь получать наказание, — прошептал он. — Соразмерное. И поверь, я умею делать так, чтобы ты запомнила надолго.

Рука скользнула по спине, расстегивая молнию. Горячие губы нашли ее шею. Девушка почувствовала, как по телу бегут мурашки то ли страха, то ли невольного удовольствия.

Марат усмехнулся — коротко, тихо и беззвучно. Он видел перед собой именно то, что ожидал: обыкновенную, но красивую, свежую, неиспорченную девчонку. Глупую, неотесанную, с этой детской гордостью в глазах и дрожью в пальцах. Все они сначала сопротивляются — делают вид, что неприступны, что у них есть принципы, что они выше этого. А потом… потом с охотой выполняют все, что он прикажет. Все до единого. Без исключений.

Он провел ладонями по ее бокам — вверх, к груди, обхватил, сжал ровно настолько, чтобы она почувствовала силу, но не боль. Бюстгальтер расстегнулся одним движением — ловким, привычным. Кружево упало следом за платьем. Алина инстинктивно дернулась, хотела прикрыться руками, но он мягко, но твердо перехватил ее запястья, отвел их назад, прижал к своим бедрам.

— Не надо, маленькая, — прошептал он ей в ухо, голос низкий, бархатный. — Я же вижу тебя всю. И мне нравится.

Пальцы скользнули в ее волосы — собрали рыжую массу, и одним движением стянули резинку. Волосы упали тяжелой волной на спину — огненные, густые, почти до поясницы. Он пропустил их между пальцами, как шелк, потом собрал в кулак у затылка. Голова Алины слегка откинулась назад, обнажив шею еще больше.

Он наклонился, снова коснулся губами — теперь уже ниже, по ключице, по ложбинке между грудей. Кожа покрылась новой волной мурашек — он ощущал их под языком, под ладонями, и это возбуждало его сильнее, чем любые стоны или просьбы.

Алина стояла неподвижно, только дыхание вырывалось короткими, прерывистыми толчками. Она подавила инстинктивное желание прикрыться — знала, что это бесполезно.

Марат отпустил ее волосы, снова провел руками по бокам, по талии, по бедрам. Трусики — тонкое черное кружево — соскользнули вниз одним движением. Теперь она стояла перед ним полностью обнаженная — в центре огромной комнаты, под холодным светом города за окном. Кожа горела от стыда и от его прикосновений одновременно.

Он обошел ее кругом — медленно, как хищник, осматривающий добычу. Остановился сзади, прижался грудью к ее спине. Она почувствовала, как его рубашка слегка шуршит по ее коже, как его возбуждение упирается в поясницу через ткань брюк.

— Красивая, — сказал он тихо. — Очень красивая. И вся моя.

Одна рука скользнула вперед — между бедер, лаская медленно, уверенно. Другая — обхватила грудь, сжала сосок между пальцами — ровно настолько, чтобы она вздрогнула.

— Вот видишь, — он чувствовал ее влагу, ее невольное желание, — тебе все нравится, маленькая. Ты — девственница?

Алина отрицательно помотала головой, не в силах говорить.

— Жаль... — тихо протянул он, и рука коснулась ягодиц. — А здесь?

Алина замычала, дернулась, но он не позволил.

— Значит да.... — и внезапно с силой толкнул ее на диван, животом вниз. Щека прижалась к дорогой коже, руки инстинктивно вытянулись вперед, пытаясь оттолкнуться, но он уже навис над ней — тяжелый, горячий, полностью контролирующий.

Одним движением он задрал ее бедра вверх, поставил на колени, колени широко разведены. Пальцы вошли в нее сзади — резко, глубоко, непривычно, больно. Алина задохнулась от унижения и боли — закричала приглушенно в подушку, пытаясь отползти. Но Марат этого не позволил крепко держа ее одной рукой за волосы. Ягодицы девушки напряглись, привыкая к вторжению.

Пальцы внутри нее двигались резко, глубоко, без подготовки — три сразу, растягивая, вторгаясь, заполняя то место, куда никто никогда не заходил. Боль была острой, жгучей, как будто ее разрывали изнутри раскаленным металлом. Ягодицы невольно сжались, мышцы напряглись до предела, пытаясь вытолкнуть чужеродное, но это только усилило ощущения — каждое движение становилось еще более ощутимым, еще более унизительным.

— А теперь, Алина, — произнес он спокойно, почти деловито, продолжая двигаться внутри нее, — ты узнаешь, что не стоило меня злить.

Он наклонился ближе, грудь прижалась к ее спине, губы снова нашли ухо.

— Ты ведь думала, что сможешь торговаться? Что можешь выбирать, когда и как? Что твоя гордость чего-то стоит?

Пальцы вышли, и тут же она почувствовала, как он расстегивает брюки — звук молнии был громким в тишине комнаты, почти неприличным. Затем — горячая, твердая головка уперлась в ее вход, медленно, дразняще провела по влажным складкам. Она сжалась, не желая этого.

— Нет, маленькая. Ты будешь брать все, что я дам. И когда я дам. И благодарить за это.

Он вошел одним резким толчком — до конца. Алина снова закричала — приглушенно, в подушку дивана, тело выгнулось дугой от боли и внезапного заполнения.