— Твой… сосед утром уехал, — заметила Эли на прощание.

— Да и скатертью дорога, — пробурчала Дана, поднимаясь с дерева. — Надеюсь, больше не вернется…

— Да как сказать, — девушка чуть наклонила голову и хитро посмотрела на подругу. — Не производит он впечатление мужчины, которого легко выгнать, — она кивнула в сторону отеля.

На кухне горел свет, и Дана громко выругалась, запахнула куртку и стремительно направилась к зданию.

— Сильно не бей! — крикнула ей вслед Эли, — и не по голове — крови много будет.

Дана обернулась, не поверив ушам, а девушка, смеясь, продолжила.

— Бей по почкам и больно и следов нет! Профессиональный совет от бывшей медсестры!

Невольно смешок вырвался и у Даны, когда она представила себе себя, налетающую на крупного и сильного мужчину.

Она злилась и смеялась одновременно, залетая на кухню, где ее тут же встретили ароматные запахи запеченного мяса, зелени и апельсинов.

— Какого черта ты еще здесь? — рявкнула она на Лоскутова, который с невозмутимым видом снимал цедру с апельсина.

— Компенсируй мне 45 000 которые я заплатил за месяц жизни здесь, плюс 15 000 — неустойки, плюс 10 000 — морального ущерба и я подумаю, чтобы съехать в соседнее здание, — невозмутимо ответил тот, поднимая на нее зеленые глаза. — Ужинать будем, беглянка? Аппетит еще не нагуляла?

Она стояла, со злостью глядя на него — спокойного, в черной рубашке с закатанными рукавами, а глаза сами собой замечали детали, которые раньше она фиксировала чисто интуитивно: комплекция, как у брата, хотя Алексей был все-таки мощнее, цвет волос, поза в которой он сидел. Различались глаза, у Алексея они всегда были темно-серыми, цвета мокрого асфальта после ливня, холодными и непроницаемыми. А здесь — яркая, живая зелень, с золотыми искрами, которые вспыхивали, когда он поворачивал голову к свету.

Она невольно задержала взгляд на его лице подольше. Красивое. Не то чтобы смазливо-киношное, а именно приятное, цельное: резкие линии скул, чуть кривоватая улыбка, которая всегда начиналась с одного уголка рта, небольшой шрам над левой бровью — тонкий, старый, почти незаметный, если не приглядываться. Все это складывалось в образ, который одновременно раздражал и… притягивал. Черт, только этого сейчас не хватало.

Анатолий, словно почувствовав, куда именно смотрит женщина, медленно поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза — спокойно, без вызова, но и без тени смущения. Потом чуть кивнул, будто подтверждая ее невысказанную мысль.

— Да, — произнес он тихо, но очень отчетливо. — Мы с ним похожи. Генетику, увы, никто не отменял. Внешность у нас обоих — от отца. Тот был… кобелиной знатной. Наплодил клонов.

Он усмехнулся — коротко, безрадостно, больше для себя, чем для нее, и отложил нож, которым только что снимал цедру.

— Не удивлюсь, если где-то по свету до сих пор бродят еще пара-тройка наших «братьев по папе». Он, конечно, всегда клялся, что мы с Лешкой — единственные, но… его клятвы стоили примерно столько же, сколько его обещания вернуться к ужину. То есть — ничего. Дана, сядь, пожалуйста, у меня шея болит смотреть на тебя снизу вверх.

Она вздохнула и села на высокий стул.

— И нечего на меня так смотреть, — проворчал он, поднимаясь, доставая из духовки мясо и накладывая его по тарелкам. — Я все равно не уеду, пока ты не будешь в состоянии меня слушать.

— Ты уже все сказал, — буркнула женщина. — Я не хочу иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоим психопатом-братом.

Лоскутов вздохнул, потирая бровь. Внезапно Дана поняла, что часто видела такое движение и у Алексея.

Он тоже потирал бровь, когда…. Психовал.

2009 г.

Он не пришел к ней ни в ту ночь, ни в следующую, ни через несколько дней. Она почти не вставала с кровати, прислушиваясь к звукам дома. К голосам снаружи, в шагам на первом этаже — все ожидала услышать как скрипят ступени под тяжестью Ярова, услышать тяжелое дыхание у себя над ухом.

Но он не приходил, словно вообще забыл о пленнице у себя в доме. Только молчаливая Ангелина приносила еду, иногда качая головой.

На третий день лежать стало невыносимо. Женщина встала, пошатываясь, и прошла в душ. Нет, не душ, в ванную комнату — большую, чистую, уютную. Пол был выложен крупной светло-серой плиткой, подогрев работал так мягко, что босые ступни едва замечали переход от холода паркета к теплу. На широких полках — стопки белоснежных полотенец, сложенных идеальными квадратами, пушистый халат цвета слоновой кости на вешалке, флаконы с гелями для душа, каждый с аккуратной этикеткой: лаванда, белый чай, сандал и бергамот, морская соль с эвкалиптом. Дорогой шампунь в матовом стекле, кондиционер, масло для тела.

Сначала просто встала под обжигающие струи воды, а потом не выдержала, села в ванную, погружаясь в горячую воду. Заработал гидромассаж — Дана едва не заплакала от ощущений. Не от боли, не от страха, а от того, насколько это было просто, человечно, нормально. Настолько забытое ощущение, что тело само начало дрожать — не от холода, а от переизбытка заботы, которой здесь, в этом доме, не должно было быть.

Она настолько позабыла о времени, что подскочила от неожиданности, когда в ванную заглянула Ангелина.

— Ты здесь почти двадцать минут, — невозмутимо сообщила женщина, быстро окидывая взглядом ванную.

— Я задумалась, — пробормотала Дана.

— Не доставляй проблем, — впервые в голосе старухи проявилось легкое раздражение, — иначе я вынуждена буду все рассказать Алексею Эдуардовичу.

— Зачем здесь ванная, если я даже не могу в ней побыть? — не выдержала Дана.

Ангелина помолчала. Потом кивнула.

— Отдыхай, — и вышла прочь, впрочем двери закрыла не до конца.

Дане вдруг стало все равно. Измученное, уставшее тело хотело отдыха.

Яров уехал из дома следующим утром. Она даже не знала, что ночью он ходил как зверь в своем кабинете, борясь с собственными демонами, которые душили его душу. А утром, стоя у окна, увидела знакомую фигуру, садящуюся во внедорожник. И почувствовала облегчение, точно даже дышать стало легче.

Его не было дней десять. И Дана даже стала выходить из комнаты. В библиотеке, огромной и богатой нашла книги, зарываясь в них от мрачных будней. Здесь были книги на русском, английском, французском; старинные издания в потертых кожаных корешках с золотым тиснением, современные тома в ярких обложках, собрания сочинений, атласы, мемуары, поэзия, даже несколько потрепанных детективов в мягкой обложке, читать которые она не стала.

Приходила сюда каждый день. Сначала садилась в глубокое кожаное кресло у окна, потом устраивалась на диване перед камином, зарываясь в плед, который нашла в одном из ящиков. Она читала жадно, взахлеб — то Достоевского, то Хемингуэя, то старую английскую классику, то случайные сборники стихов, где попадались строки, от которых вдруг перехватывало дыхание.

Иногда Ангелина приносила ей чай — крепкий, с лимоном, в тяжелой фарфоровой чашке с золотым ободком — и ставила на столик рядом, не говоря ни слова. Дана уже не вздрагивала от ее шагов. Она просто кивала — коротко, почти благодарно — и продолжала читать.

Иногда она поднимала голову, задумываясь. За десять дней в доме монстра она прочла больше книг, чем за 4 года жизни с Маратом, хотя читать любила всегда. Но ее муж редко оставлял ей свободного времени — встречи, обязанности, ведение дома… Тогда это казалось нормальным — она, замужняя женщина, которая помогает мужу. Вот только чем? Организованными приемами? Или встречами с женами таких же бизнесменов? Благотворительными проектами, в которых она не решала ничего?

Когда эта мысль впервые пришла ей в голову — острая, как осколок стекла под кожей, — Дана замерла с книгой на коленях. Захотелось завыть. Не закричать, не заплакать — именно завыть, по-звериному, долго и надрывно, чтобы наконец выплеснуть наружу всю эту пустоту, которую она четыре года называла «нормальной семейной жизнью». Сейчас, когда у нее в запасе оставались считанные месяцы жизни, она могла себе позволить понять, какой же была ее жизнь с Маратом.