Он видел, что она не хочет даже смотреть на него, отворачивается, избегает взгляда. И снова злость начинала разгораться внутри.
— Ангелина готовит сейчас для тебя комнату с отдельной ванной. Днем весь второй этаж дома в твоем распоряжении — библиотека, бильярдная, оранжерея.
У Даны защипало в носу, она отлично понимала, что происходит. И что с ней сейчас делает Яров, покупая комфортом, которого она была лишена два долгих месяца. Извращенная, изощренная пытка.
— Ты же в свою очередь не пытаешься бежать, не пытаешься меня убить или покалечить, не доставляешь проблем. Один, только один фокус с твоей стороны, Дана, и мы вернемся к варианту один. Ты выживешь… я не дам порвать тебя настолько, чтобы ты умерла, но вряд ли это можно будет назвать жизнью.
Ее губы дрожали. Она все понимала, внутри разливалась горькая кислота. Она не человек, она продажная девка, которая боится. До ужаса боится боли и смерти.
— Отпусти меня… — прошептала она едва слышно. — Отпусти…. Прошу тебя. Я отдам все, мне ничего не надо… исчезну, ты никогда больше обо мне не услышишь… я ничего не могу сделать тебе, ты же знаешь…
Яров дернулся. И только плотнее сжал губы.
— Знаю. И ты знаешь, Дана, что это невозможно. Отпущу — подставлю себя под удар, — впервые он не кричал, не брызгал ненавистью, а говорил с ней. И даже слышал ее. — Дело не в тебе, а в том, что тобой тут же воспользуются другие. Ты ведь кукла, Дана. Не личность. Ее в себе ты убила давным-давно и без моего участия. Разве я не оказался прав? Хоть кто-то заволновался о тебе за эти два месяца?
— Может меня и искали! Ты же просто держал меня в заключении!
Яров снова вздохнул и достал из кармана домашних брюк телефон. Ее телефон.
— Держи, — протянул ей. — Можешь посмотреть почту, историю звонков и сообщений. Я ничего не удалял, Дана — мне нужно было понимать твои контакты. Можешь убедиться сама — тебе звонили по-первости, когда я давал тебе говорить под моим контролем, но вот уже пять недель ты никому не интересна. Ни приятельницам, ни партнерам мужа, людям, которых считала… друзьями. Куклы служат для декорации. Сломанные они никому не нужны. И тот, кто владеет куклой, тот и дергает за нити. Думаешь, я позволю кому-то перехватить их?
Она отрицательно покачала головой, понимая, в полной мере осознавая правдивость его слов. И свою полную никчемность.
— Ты останешься здесь. Со мной. Не попытаешься бежать, да и не сможешь, на самом деле. Дом огражден двумя заборами, собаки, которые его охраняют слушаются только меня и двух моих людей, остальных они рвут на части. Моим людям дан приказ в случае твоего побега стрелять по ногам. Тебя не убьют, но ты пожалеешь. Если причинишь мне вред или убьешь…. Умирать будешь мучительно — Ангелина проследит за этим. Попытаешься убить себя…. я посажу тебя на наркотики и сделаю овощем. Решай, Дана, сама.
Он встал, вздохнул и помолчал несколько секунд.
А потом сел к ней на кровать. Наклонился и коснулся губами ее губ. Не жадно, а осторожно. Спрашивая.
По бледному лицу скатилась слеза. Дана приоткрыла рот, позволяя ему поцеловать по-настоящему. Кукла без прошлого и без будущего.
К счастью, поцелуем он и ограничился. Выпрямился и молча вышел из спальни, оставляя Дану в одиночестве. Она снова свернулась клубочком под одеялом. Она уже поняла, что находится в спальне Ярова и еще пару дней назад постаралась бы узнать об этом психе больше, но сейчас…
Идей не было, сил не было, мыслей не было. На самом деле она и не рассчитывала пережить эту ночь, надеясь только на то, что успеет перерезать вены и себе, прежде чем до нее доберутся псы хозяина. Теперь он лишил ее и этого.
Пролежала так несколько часов, пока не пришла Ангелина и не заставила подняться, ворча, что спальня ей не принадлежит. Однако придерживала под локоть, когда проводила на второй этаж.
— Здесь твоя комната, — произнесла она без лишних эмоций. Широкая двуспальная кровать с высоким изголовьем из светлого дерева. Прикроватная тумбочка с лампой под абажуром из рисовой бумаги. Мягкий шерстяной ковер цвета слоновой кости под ногами. Большое окно от пола до потолка, за которым раскинулся мокрый от дождя сад — старые яблони, мокрые листья, серое сентябрьское небо.
— В шкафу — одежда для дома, — продолжала старая карга, — и тапочки. Как ты понимаешь другой обуви для тебя не предусмотрено. Напиши мне список необходимых тебе вещей. Какие марки косметики предпочитаешь, ароматы, средства для волос, прокладки, если нужно…
Дана медленно опустилась на край кровати. Матрас прогнулся мягко, принимая ее вес.
— Мне все равно, — сказала она тихо, глядя в окно.
Решетки на окне были почти незаметны — тонкие, кованые, покрашенные под цвет рамы, стилизованные под виноградную лозу. Но они были. Черные прутья, переплетенные с фальшивыми листьями. Напоминание, что здесь она далеко не гостья. Что сад — это всего лишь картинка за стеклом. Что свобода — это иллюзия, которую ей разрешили видеть.
Ангелина хмыкнула, но не прокомментировала.
— Эта дверь — в ванную комнату. Можешь занимать сколько хочешь. Зеркало там тоже есть, но запомни, девочка, если ты пробудешь в ванной дольше 10 минут, я приду к тебе с проверкой. Или кто-то из охраны. Наделаешь глупостей — Алексей Эдуардович не простит. Поняла?
Значит здесь камеры — машинально отметила про себя Дана, и ничуть этому не удивилась. Наверное знала это сразу.
— Дальше по коридору — библиотека. Алексей Эдуардович разрешил тебе пользоваться ею без ограничений. В рамках разумного, конечно. Там тоже есть камеры. Из библиотеки ты можешь выйти в оранжерею — она красивая. Если любишь растения — можешь заниматься ими там…
Дана едва заметно усмехнулась — она никогда не любила копаться в земле. Даже рассаду матери помогала сажать через силу.
Дорого бы она отдала, чтобы сейчас вернуться назад в прошлое. Увидеть маму, прижаться лбом в ее сильное плечо, обнять за шею. Услышать ее предупреждения. Хоть раз прислушаться к тому, что говорило материнское сердце.
Но прошлое не возвращалось. Оно только стояло перед глазами — яркое, живое, невыносимо далекое, как свет в конце туннеля, который давно завалило.
— В самом конце коридора — бильярдная. Любишь — играй. Но, — она едва заметно опустила голос, — Алексей Эдуардович любит бывать там — с первого этажа из его кабинета есть отдельный выход наверх.
Дана едва заметно вздрогнула. Меньше всего ей бы хотелось встречаться с Яровым добровольно. Достаточно и того, что он вряд ли откажется от ночных визитов. Впрочем, перетерпеть их вполне возможно, если не бесить его.
— Путь на первый этаж тебе заказан, — завершала указания старуха, — что главный, что со стороны кабинета. Дверей на главном нет — но поверь, стоит тебе только встать на лестницу и это сразу станет ясно. Что касается кабинета — не дай тебе бог даже подумать о нем, тем более, что запирается он на ключ.
Дана машинально кивнула.
Клетка. Чуть больше и комфортней той, что была, но клетка.
Старуха без лишних слов закрыла за собой двери, оставив женщину одну. Та сидела на кровати, глядя в окно, пока на улице не стало настолько темно, что деревья в саду стали казаться гигантскими великанами. Тенями, играющими в отблесках фонарей.
И только тогда заметила, что все еще одета в одну из огромных футболок хозяина. Не новую, а старую, ткань на которой стала мягкой и приятной на ощупь.
Машинально открыла шкаф, желая сбросить с себя все, что хоть отдаленно напоминает о Ярове.
И закусила губу.
Она ожидала увидеть в шкафу то, к чему привыкла за годы с Маратом: платья из тонкого шелка и кашемира, дорогие топы с глубокими вырезами, узкие брюки, туфли на шпильке даже для дома — потому что «женщина дома должна выглядеть как женщина, а не как бомжиха», как любил повторять муж и все его партнеры. Одежда, которая кричала: «смотри на меня, владей мной, демонстрируй меня». Но в шкафу висело совсем другое.
Мягкие трикотажные брюки цвета мокко, графита, теплого бежа — свободные, с высокой талией, на резинке или шнурке. Хлопковые футболки с длинным рукавом и без — простые, однотонные, без единого логотипа, без вырезов, без блеска. Толстые свитера — такие, в которых хочется утонуть. Домашние платья-рубашки до колена, с карманами и пуговицами до самого низа. Несколько пар леггинсов, теплые носки, даже пара пушистых кардиганов с капюшоном. Все новое, с бирками, все — в приглушенных, спокойных тонах. Ничего облегающего. Ничего провокационного. Ничего, что требовало бы от нее быть «красивой» или «сексуальной».
