Кап-кап-кап.

Падали, разбивались, превращались в маленькую лужу, которая стекала куда-то в темноту, сводила с ума, доводила до исступления.

Кап-кап-кап.

Женщина, прикованная к бетонной стене за шею, тяжело сглотнула. Цепь была короткой — ровно настолько, чтобы она могла сидеть, но не встать полностью. Металлический ошейник врезался в кожу, натирал до мяса, но она уже не чувствовала боли — только тупое, постоянное давление.

Нечем. Ни слюны не осталось, ни воли.

Сначала она кричала, потом плакала, потом угрожала, потом умоляла. Все было без толку. О ней забыли.

А потом она начала умирать.

Пересохли губы — трескались, кровоточили, каждый вдох отдавался резкой болью, как будто по ним водили наждачкой. Резало желудок — пустой, судорожно сжимающийся, будто кто-то внутри выкручивал его наизнанку. Кружилась голова — медленно, тошнотворно, стены качались, потолок приближался и удалялся, как в кошмаре.

Она уже не знала, сколько прошло времени.

Час? День? Два?

Свет в подвале не выключался никогда — тусклая лампочка под потолком горела постоянно, безжалостно, выжигая глаза. Ни окна, ни щели, ни намека на день или ночь. Только капли.

Кап-кап-кап.

Дотянутся бы, достать немного воды… только губы смочить… только…

Нет, цепь слишком короткая. Не дотянутся, не достать, только силы уйдут. А нужно дожить. Ей принесут воду-только несколько глотков, но принесут.

Чтобы она умирала подольше.

Она знала это.

Кап-кап-кап.

Сколько она здесь?

Дни? Месяцы? Годы?

Нет уже разницы. Нет уже ее. Только оболочка.

Только оболочка.

Тело — высохшее, легкое, как сухая трава. Кожа на руках и ногах натянулась, обтягивая кости, как пергамент. Ребра торчали под грудью так, что каждый вдох отдавался болью. Волосы — спутанные, грязные, слипшиеся от пота и крови — падали на лицо серыми прядями. Глаза ввалились, губы потрескались до мяса, язык распух и лежал во рту чужеродным куском.

Она больше не кричала.

Не плакала. Не умоляла.

Только слушала.

Кап-кап-кап.

Марат удовлетворенно вытянулся на прохладных простынях, медленно поглаживая изящное тело девушки рядом лежащее рядом с ним. Тоненькая талия, высокая, но маленькая грудть, помещавшаяся в ладони, тонкая шея с трогательным пушком, переходящим в волосы на затылке. Маленькие ушки, которые он только что целовал. Пальца пробежались по позвонкам и лопаткам, останавливаясь на синеющем на фоне белой кожи синяке. Погладили, стерли капельку крови.

Второй рукой Марат так же бережно погладил еще один свой след — на плече.

— Прости, маленькая, — прошептал на ухо девушке, из глаза которой выкатилась слеза. — Прости… я перестарался….

Кира повернулась к нему, невольно шмыгнув носом — совсем как девочка.

— Я каждый твой шрамик вылечу, — он наклонился над ней и заглянул в глаза, осторожно убирая прядь светлых волос с ее лица. — Сорвался… хотел тебя… слишком сильно.

— Ничего, — прошептала девушка, задевая дрожащей рукой его красивое лицо. Голос был хрипловатым от слез и криков, которые она пыталась сдерживать. Она постаралась найти позу, в которой было бы не так больно, но каждое движение отдавалось между ног — тупой, пульсирующей болью, смешанной с эхом того, что было всего несколько минут назад.

Марат положил горячую руку на низ ее живота.

— Надя совсем спятила, — тихо пожаловался он, устраиваясь на подушках рядом. — Она мне всю душу вымотала. Кира… тяжело видеть как мать твоего ребенка сходит с ума. Невероятно тяжело.

Она молча кивнула, робко пристраиваясь на его плече. От одной мысли, что сейчас ей придется встать, одеться и ехать домой, становилось дурно — сегодня Марат себя не сдерживал. Как бы Кира себя не готовила, к настолько жесткому сексу она готова не была. Тело болело везде — от шеи до бедер, от синяков на запястьях до саднящей кожи между ног.

— Может… — она вздохнула.

— Что, маленькая? — Марат повернулся к ней.

— Может… отправить ее на лечение?

— В психушку? — нахмурился он, поглаживая тонкое плечо и глядя на яркие огни Москвы за огромным окном. — Малышка… это сложное решение, понимаешь?

Она кивнула, понимая и это. Они редко разговаривали после секса, Марат не делился с ней своими планами, своими мыслями. Но не в этот раз.

На его душе лежал камень, и она хотела помочь снять его.

— А разве бывают простые в такой ситуации? — задала девушка тихий вопрос. — Она закатывает скандалы, пьет, Марат Рустамович, она может испортить тебе свадьбу… или, — голос стал еще тише, — сорваться на Ванечку. Он так похож на тебя, она может… — девушка замолчала, прикусив губу от страха за ребенка.

Марат вздохнул, наклонился и поцеловал Киру в губы, его рука скользнула у нее между ног, погладив все еще влажные складки.

Кира напряглась, тело не было готово к продолжению. Но Марат и не настаивал, только гладил, нежно и осторожно. Ему нравилось чувствовать ее напряжение, страх и влажность. Потом нехотя убрал руки и сел на кровати.

— Что там с этой журналисткой? — голос стал более деловым и сухим. — Пресс-служба не сообщала, когда следующая встреча?

Кира устало перевела дыхание. Если он встал, значит нужно вставать и ей — тело запротестовало. Она медленно села, придерживаясь за край кровати. Простыня прилипла к влажной коже, оставляя ощущение липкости и холода.

— Она прислала проект статьи, — но ответила девушка незамедлительно. — Он у вас на столе.

Марат замер, мышцы спины напряглись.

— То есть, она не стала назначать новую встречу?

— Насколько я знаю — нет.

— Насколько ты знаешь? — он круто развернулся к любовнице.

— Она прислала сопроводительное письмо на электронку, — быстро отозвалась Кира. — Поблагодарила за выделенное время и отправила статью для ознакомления. И все.

— Не звонила? Не… — он осекся на полуслове, а потом усмехнулся, вспомнив грациозное тело хищницы. Серо-стальные глаза, ленивую улыбку. Длинную причудливую косу.

Кира сидела потупив глаза. Он откинулся на подушки, заложил руки за голову, глядя в потолок. В полумраке спальни его профиль казался высеченным из камня — резкие скулы, тяжелая челюсть, шрам над бровью, который всегда становился заметнее, когда он злился или… хотел.

— Статью мне завтра положи на верх среди документов, — наконец отдал приказ. А потом долго смотрел на любовницу, погладил по щеке, снова провел пальцами по свежему следу своих зубов на плече. Рука добралась до затылка и слегка сжала ее голову, направляя туда, куда он хотел. Ниже.

К плоскому животу и горячему комку желания.

Кира не сопротивлялась. Она знала, как он любит и что именно любит. Знала ритм, знала силу, знала, когда нужно замедлиться, когда ускориться, когда просто замереть и дать ему почувствовать полную власть. Она приняла полностью — губами, языком, дыханием, — доводя мужчину до края, чувствуя, как его бедра напрягаются, как пальцы в ее волосах сжимаются сильнее, как дыхание становится рваным. И лишь на секунду замерла, когда он выдохнул сквозь стиснутые зубы имя.

— Алена!

А потом продолжила, как ни в чем не бывало.

Кап-кап-кап.

Капли били в голове, врезались в сознание, застревали там. Она уже не знала кто она, откуда и где находится. Боль исчезла. Остались только капли и жажда — такая, что горло казалось раскаленным железом, а язык — сухим комком земли.

Она хотела одного — воды. Отсчитывала стук капель до следующего визита ее бога, который давал ей несколько глотков.

Кап-кап-кап.

Глухие шаги по бетонному полу. Скрип дверей.

Ботинки на уровне глаз.

Он пришел. Ее божество. Ее спасение.

Сил не было даже открыть глаза. Поднять голову.

Кап-кап.

На лицо упали несколько капель. Она слизала их жадно, собирая грязными руками. Нет, ни одна капля не должна пропасть — прижалась ртом к грязной поверхности бетонного пола, вылизывая и его. И ботинки, что стояли рядом с ней. Холодные, пахнущие кожей.