Казалось, проблемы с Надей прочно вышибли интерес Марата к ней, Алене.

Это злило, хотя она не сомневалась, Яров и Лоскутов довольны таким исходом событий.

— Еще не вечер, — пробормотала она, посмотрев на подругу. — И я не стану отступать.

— Дана… — покачала Эли головой.

— Не прошло с интервью, я пойду с другой стороны.

Девушка приподняла бровь в немом вопросе.

— Через две недели выставка-аукцион дизайнерских украшений в «Гоголь-центре». Моя коллега отдала мне приглашение — она отпуск запланировала на эти дни, а обозревать надо. Там будет вся Москва — от чиновниц до жен олигархов. И Виктория Фурсенко тоже.

— Почему ты так уверенна, что Виктория там будет?

— Разве она пропустит такое событие? — улыбнулась Дана. — Шутишь? Коллекции представят как известные ювелирные дома, так и молодые дизайнеры. Викуся никогда не пропустит такого. А Марату придется ее сопровождать. Там и увидимся.

— Дана, ты играешь с огнем.

— Я давно к этому готова, Эли. Я хочу этого, понимаешь? Не Яров, не Лоскутов, не Марат решают на этот раз, а я сама.

Она тревожно замолчала, глядя на лучик света, скользящий по деревянной столешнице.

— Завтра поеду в ПНИ, — вдруг призналась она подруге.

— Зачем? — удивилась Эли.

— Смотри, — Дана вздохнула, — Марат последнее время своими благотворительными проектами лезет в том числе и в один из подмосковных ПНИ. Зачем? Тема, мягко говоря, табуированная, нигде ее особо не любят поднимать. А он вдруг решил спонсировать. В благие намерения ни на секунду не верю….

— Думаешь… Надя… Дана…

— Если слухи верны, если ее куда-то и отправил Марат, то туда. Она исчезла из всех соц. сетей, хотя раньше вела их даже пьяная. У нее вообще какой-то бзик на этом. Да и по компании такие слухи ходят — источник Толи подтвердил.

— Но почему… ПНИ? Почему не частная закрытая клиника? Не психиатрический диспансер? Это ведь было бы логичнее…

— Да. Логичнее, — кивнула женщина и посмотрела подруге в глаза. — Ты себе хоть представляешь, что такое ПНИ? В частной клинике ее можно найти, Эли. Да и лечить ее Марат бы не стал, ему это на хрен не надо. А там…. почти без шансов. Я почти уверена, что она там.

— Хочешь поговорить с ней?

— Хочу посмотреть на нее. Если получится.

— Тебя вряд ли дадут это сделать. ПНИ — закрытые учреждения….

— У меня есть редакционное задание. На правах социальной рекламы, так сказать. Буду в трех согласованных, последний — тот, что находится в зоне интересов Марата. Вчера дали добро в министерстве.

— Там… — Эли поморщилась, — много дерьма, Данка.

— Знаю, — кивнула женщина. — Наши из-за этого все и отказываются. А я — согласилась. Это как знак, Эли. Возможность увидеть Надю, которая упала неожиданно. Не могу этим не воспользоваться.

— Понимаю, — согласилась девушка. — И желаю удачи. Потому что там — ад, которого не заслужил никто.

Красное, кирпичное трехэтажное здание, построенное буквой «Н», вызывало тоску. Когда-то, наверное, в семидесятые или восьмидесятые, его покрасили в бодрый алый цвет — казенный оптимизм советской эпохи. Теперь краска облупилась местами до серого кирпича, пятнами проступала копоть от выхлопов или просто от времени. Пластиковые окна — белые, относительно новые— смотрелись чужеродно на фоне обшарпанных стен, как заплатки на старом пальто. Некоторые рамы уже пожелтели, кое-где стеклопакеты запотели изнутри, а на подоконниках виднелись потеки от конденсата.

Высокий металлический забор — серый, с частыми прозрачными секциями и наверху старой, поржавевшей колючей проволокой — окружал эту территорию тоски и безнадежности. Через прутья виднелись голые дорожки, несколько скамеек с облупившейся краской, редкие деревья, которые казались здесь лишними. Все вместе напоминало заброшенный лагерь или старую больницу из советских фильмов.

Дана припарковала машину на стоянке перед территорией ПНИ, но никак не могла заставить себя выйти из нее, молча наблюдая со стороны. Она уже побывала в двух таких заведениях. Первое — огромное, подмосковное, с бесконечными серыми коридорами, где запах хлорки смешивался сладковато-гнилостным запахом людского горя и въедался в одежду, волосы, кожу. Второе — в области, поменьше, но еще более удушливое: там даже дневной свет казался серым. Уже после первого посещения ей стало абсолютно понятно, почему коллеги с такой радостью спихнули эту «сомнительную честь» именно ей. Никто не хотел возвращаться туда второй раз. Никто не хотел дышать этим воздухом дольше необходимого. Никто не хотел писать об этом по-настоящему — честно, без розовых очков и дежурных фраз про «реабилитацию» и «гуманизацию».

Остро захотелось выпить кофе — пусть даже самого дешевого, растворимого. Просто ощутить на языке вкус чего-то настоящего, не связанного с такими местами — она уже знала, что кофе в ПНИ — редкость, привилегия, дефицит.

И все же заставила себя выйти, жмурясь от ярких лучей солнца и подойти к будке КПП, на ходу доставая удостоверение.

Ее пропустили без лишней волокиты, сразу направив к парадному входу и объяснив как найти главврача. Стараясь меньше привлекать к себе внимание прогуливающихся людей, Дана прошла внутрь, сразу набрав в грудь воздуха — как в воду нырнула. Хотела как можно дольше не вдыхать этот запах — хлорки, еды, человеческого пота, масла…. Безнадежности.

Мимо быстрым шагом пробежала санитарка, бросив на женщину удивленный взгляд — наверное, подумала, что ей почудилось.

Дана зашла на административный этаж и сразу направилась к приемной, где ее уже ждал высокий мужчина с усталым лицом — Лукьянов Валерий Александрович.

— Алена Богдановна, — он протянул ей руку. — Вы опоздали.

— На десять минут, — согласилась Дана, — простите, пробки. А вы далеко от центра находитесь.

— Не все хотят нас рядом видеть, — сухо отозвался мужчина, садясь за свой широкий стол. — Мы, знаете ли, не в почете.

— Да… — Дана не стала скрывать и притворятся за искусственным политесом. — Я это уже поняла…. — рассеянно заметила она.

— Чем существенно облегчили мне задачу, — продолжил Лукьянов. — Что вы хотите знать?

Он явно не был настроен на длительный разговор. Он вообще на разговор настроен не был, воспринимая журналистку как досадную помеху своей работе.

— Валерий Александрович, — Дана подняла на него глаза. — Я знаю, что занимаю у вас время, которого и так нет. И это правда. Я не собираюсь задавать вам лишние вопросы, уже все поняла про систему ПНИ — была в похожих местах. И уж тем более у меня нет желания выставлять вас и других работников в плохом свете. Я вижу все — проблемы, постоянную усталость, недофинансированность, неукомплектованность кадрами.

Лукьянов молчал несколько секунд, глядя на нее исподлобья — оценивающе, без доверия, но и без открытой враждебности. Потом медленно кивнул, словно взвешивая, стоит ли продолжать.

— Тогда зачем пришли? — спросил он тихо, почти без интонации. — Если все уже понятно.

Дана облизала губы.

— Ваш ПНИ один из первых вошел в программу Государственно-частного партнерства, не так ли? Я хочу понять, работает ли этот проект? Фикция он или….

— Нет. Не фикция. Мы вошли в проект в начале этого года и уже есть успехи.

Лукьянов помолчал, закуривая сигарету — дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом старой бумаги и кофе.

— У нас конкретно: частник отремонтировал корпуса — новые окна, санузлы в блоках вместо общих на этаж, мебель, вентиляцию. Поставил оборудование для ЛФК, открыл мастерские — швейную, гончарную, даже компьютерный класс под присмотром. Питание стало лучше — не каша-размазня каждый день, а выбор на второе, фрукты чаще. Зарплаты медсестрам и санитарам подняли на 20–30 %, текучка упала. Да что там, я смог добрать несколько человек персонала. Наш ПНИ не самый большой, но сейчас… вполне укомплектованный. Так что да, плюсы очевидны.

— А минусы? — резво спросила Дана.

Лукьянов внимательно посмотрел на нее.

— А под запись — их нет, Алена Богдановна, — покачал он головой.