Я торопилась, не понимая, зачем это нужно. Подошла, отдёрнула ширму и замерла. Опираясь руками на стенки богатого гроба, над телом Линетт стоял мужчина. Он был облачён в чёрное — строгий камзол, брюки и обувь. Прикрыв глаза, склонился над изголовьем. Русые волосы средней длины свесились, закрыв верхнюю часть лица, так, что я могла видеть лишь острый подбородок, покрытый короткой щетиной.

Он казался приятным и привлекательным, что-то во внешности притягивало взгляд. Застыв в нерешительности, я невольно рассматривала его и не могла оторваться.

В глаза бросилась почти болезненная бледность кожи. Скорбь мужчины ощущалась тяжестью в воздухе, как и боль. А я ворвалась и нарушила уединение. Но он словно не замечал моего присутствия — едва дотрагиваясь, бережно провёл пальцами по лбу Линетт, по линии щеки.

Я попятилась назад, бормоча под нос «извините», а когда попыталась задвинуть обратно ширму, мужчина открыл небесно-голубые глаза и взглянул на меня из-под занавеса волос. А я всё извинялась и пятилась… Пока не потеряла его из виду и не побежала прочь из зала. Не разбирая дороги, не оглядываясь, подальше от здания.

— Ну, вот. Ещё одна морщинка, — сокрушалась Моника, разглядывая своё отражение в высоком, старинном зеркале. Натянув веко пальцем, она капризно надула губки.

Мишель оторвалась от изучения очередной газетной статьи, сообщающей о загадочном убийстве, и посмотрела на старшую сестру.

Моника небрежным движением перебросила густые чёрные волосы на плечо. Приблизившись лицом к своему отражению, наморщила аккуратный носик. Мишель с трудом сдержала усмешку.

Поведя бровью, надменно хмыкнула.

— В твои годы иметь три мимические морщинки на лице — это сказка. Да, Эшли? Эшли⁈

Услышав своё имя, я повернулась и заморгала. Мишель недовольно поджала губы.

Никогда не понимала, к чему устраивать истерики, стоя каждый раз перед зеркалом. Обладая даром преображения, Моника могла скрыть любую морщинку и выглядеть всегда молодой и красивой. Но и без магии её лицо было безупречным.

Мне было совершенно безразлично, какой изъян на искусно размалёванном лице она обнаружила сегодня. Причиной стали тихие голоса в голове, о которых я, конечно, сестрам не сообщала. После кончины Линетт они всё чаще звучали, нашёптывали, причитали, чем сильно осложняли жизнь.

Держа на коленях книгу, я старалась не подавать виду, будто меня что-то беспокоит. Прислушивалась к странному шёпоту, распутывала звуки, словно клубок нитей. Едва различила чёткие слова, как шуршание ткани платья Моники спугнуло их. В который раз я потерпела неудачу? Сбилась со счёта. Пожалуй, соглашусь с сёстрами — со стороны я выглядела странно.

— Это не аргумент, — выдохнула Моника, проводя ладонями по бёдрам, туго обтянутым платьем. Плотная бордовая материя переливалась золотом, как парча при малейшем движении сестры. Узкий покрой наряда выгодно подчёркивал идеальные изгибы её тела. А цвет гармонировал со смуглой кожей. Она шла в ногу с модой, умела и любила стильно одеваться.

Я, Мишель и Моника — не родные сёстры.

Моника Лизбен — моя кровная, но весьма дальняя родственница. Она рано потеряла родителей и выросла в приюте — в Храме Цветения рядом со Стоксом, что на окраине Эгморра. К слову, туда отправляли всех сирот магов. Служительницы принимали несчастных детей и обучали всему, что знали сами. Они-то и привили Монике любовь к себе. Чрезмерную.

Наша средняя сестра, Мишель Ортис, переехала в мой дом из Вагруса — города, затерявшегося среди холмов Эгморра. Мишель — дочь сестры моего отца. Её родителей несколько лет назад не стало, хозяйство и дом отобрали за неуплату налогов. Она была вынуждена искать жилье, но вспомнила обо мне. Совершенно случайно, как водится.

Я потеряла родителей в более сознательном возрасте. По версии жандармерии, маму убил рагмарр. Отца сожгли заживо в родовом имении чуть позже. В ходе следствия размытые и высосанные из пальца улики указали опять же на охотников за головами — так рагмарров называют маги.

В запутанных делах всегда фигурировали эти наёмные убийцы. Действительно, как легко и быстро закрываются дела, когда есть на кого их списать! Ведь преступников и искать не нужно. Служители закона предпочитали не связываться с теми, кого невозможно услышать и увидеть. Охотники, словно невидимки.

Маги ощущали силу друг друга, у каждого свой особенный, тонкий аромат сущности. Только не у рагмарров: их нельзя выявить среди толпы, разглядеть или почуять. Совершенные убийцы. Идеальное зло.

А ещё ходили слухи, что их внешность сводила с ума, а обаяние действовало сильнее любого заклинания. Рагмарры чарующе красивы и притягательны до невозможности.

Сложив газету, Мишель закатила глаза. Покосившись на меня, собрала копну тёмных волнистых волос и заплела в косу. Самовлюбленность Моники её забавляла, но всему есть предел. Тяжело вздохнув, я захлопнула книгу и положила рядом с собой. Выдала милейшую из улыбок и ласково произнесла:

— Ты прекрасна, Моника. Какие могут быть сомнения⁈ Ты ведь это хочешь услышать?

И с этими словами поднялась с дивана.

Моника возмущённо цыкнула и отвернулась, тут же утратив ко мне интерес. Лицезрение собственного отражения в зеркале её увлекало куда больше.

Я остановилась в дверях и через плечо вопросительно посмотрела на Мишель. Вздохнув, она вновь уставилась в газету. Пожав плечами, я побрела вниз по винтовой лестнице.

Спустившись в просторную кухню, совмещенную со столовой, подошла к окну, занимающему всю южную стену. День клонился к вечеру, и на улицах не было ни души. Тихий уголок города с рядами домов, разделённых узкой дорогой. Здесь порой за день не проедет ни одной кареты.

Лёгкие белые шторы колыхнулись на ветру, и перехватило дыхание. Стало не по себе. Залитая солнцем улица потемнела, утратила краски. Поблёкли крыши домов, пожухла листва, флюгеры замерли.

В повисшей тишине раздался тихий гомон, переходящий в зловещий шёпот. Слышался шорох перьев, скрип старых половиц и свист сквозняков — странные звуки в голове складывались в моё имя. «Эшли»…

Резкий порыв ветра прогнул деревья, с ветвей сорвались стайки воронов, огласив округу возмущёнными криками. Вновь солнце золотило крыши, играло лучами на сочной зелени. Что это было?

Кончиками пальцев коснулась кулона — холодный, безмятежный камень тускло поблёскивал. На изгородь, дверь и окна наложены чары-ловушки. Чужаку ни за что не пройти незамеченным. Если кто-то посторонний проникнет за забор, то каждая из нас почувствует.

Шаги со стороны лестницы отвлекли от раздумий, и я резко обернулась. Мишель не спеша спускалась, складывая на ходу газету вдвое. На ней струилось кремовое платье, декорированное сборками внизу.

— Это начинает утомлять, — низким голосом произнесла она и подошла к холодильному шкафу.

Её появление спугнуло наваждение, и я была этому рада. Мишель — эмпат. Ей нелегко приходится среди людей, чужие мысли и переживания мучают сестру день изо дня. Она не любит, как я, бродить по улицам. Ей вполне хватает общения с покупателями в своём магазине, чтобы набить голову чужой болью и злобой. Ворчливость и плохое настроение по утрам — это полбеды. Странно, как она ещё не свихнулась.

Я прошлёпала босыми ногами к островку в центре кухни. Налила цитрусовый сок из графина в изогнутый стакан и оперлась локтями на столешницу.

Достав из морозильного ящика коробочку с мороженым, Мишель подошла к островку. Выдвинула высокий стул и села напротив меня. Открыла коробку, погрузила в нее ложку и, увлечённо высунув язык, принялась мять сливочное лакомство.

— Ты вовремя сбежала. Ещё немного, и она включила бы мамочку.

— У меня всё впереди.

— Неужели ей самой не надоедает? — с вдумчивым видом Мишель поднесла ложку ко рту.

— А что, если мы станем такими же лет через десять? — протянула я, и Мишель замерла.