- Куда теперь? – обронил Витяй. Кажется, в его недолгом существовании в прошлом наступил тот краткий момент, когда он максимально материализовался и был, если можно так сказать, в расцвете сил. Дальше – только под откос. Но сейчас хотелось действия. Вот бы эта сука появилась на площади, чтоб он мог разогнать свой мотоцикл и направить прямиком в неё. Ещё посмотрели бы, кто крепче.

Спирин тревожно осматривался по сторонам.

Ждали Ивана, но он никак не появлялся. Зато откуда-то с прилегающей улочки на площадь вышел долговязый. Он двигался странно, неестественно что ли. Возможно, дождь преломлял, искажал увиденное, но у Спирина аж засвербило между лопаток, как не раз бывало в моменты высшего напряжения, когда требовалось действовать, и он буквально ноздрями вдыхал густеющий воздух. Надо было брать этого долговязого, но как? Думай, Спирин, думай! Генка направлялся прямо ко входу в ДК, перекинулся несколькими словами с милиционерами и зашёл внутрь.

- Мне он не нравится, - произнёс Спирин.

- Кто? – не понял Витяй.

- Долговязый этот, - бросил Спирин, - От таких никогда не знаешь, чего ждать. Видел, откуда вышел? Давай прокатимся на ту улицу.

Спирин указал рукой в том направлении, откуда минутой раньше появился Генка.

Витяй развернул мотоцикл и по краю проезжей части свернул на прилегающую гравийку. Спирин опытным взглядом осматривал окрестности, но обнаружить то, что они искали, удалось Витяю.

- Она! – выкрикнул он.

Спирин и сам теперь заметил – довольно далёкий, но ещё вполне различимый белый силуэт в поле, как привидение из рассказа Лескова. Это мог быть кто угодно и что угодно, но всё тот же противный внутренний голос безапелляционно заявил – это та самая дрянь.

- Нам туда не проехать, - с досадой произнёс он.

- Я пойду пешком, - решительно сказал Витяй. – Нельзя дать ей уйти!

Он спрыгнул с мотоцикла, но насквозь мокрый кроссовок поехал в грязи, и Витяй чуть не растянулся, ухватившись в последний момент за руль. Голова закружилась, подкатила тошнота и навалилась какая-то общая слабость. Он ощутил себя носком, из которого вынули ногу. Спирин посмотрел на него озабоченно, и Витяй вынужденно улыбнулся – всё нормально, просто временное помутнение. Хотя он прекрасно понимал – всё, что предрекала эта сука – правда. Он слабеет с каждым часом. Да теперь уже, пожалуй, с каждой минутой. Появилась шальная мысль догнать её сейчас в поле и просто задушить. Застрелил бы, будь у него пистолет. Вдруг это всё отменит и тогда он просто вернётся обратно?

Но если убить, то, получается, ассистентку профессора? Витяй отогнал эту мысль, оправдывая себя тем, что одна жизнь за спасение многих – разумная цена. В любом случае, её ещё нужно догнать.

- Я вернусь! – бросил он Спирину и устремился к полю.

Следователь смотрел вслед удаляющемуся гостю из будущего. Не так он собирался скоротать несколько ближайших часов. Нога безбожно болела, рёбра ныли, да и всё тело срочно требовало капремонта. Очень хотелось обезболивающего и коньяка, причем, второго - больше.

***

Корвалёлик вихрем ворвался в и без того суетливое сегодня нутро дворца культуры. Народу было уже прилично, кое-кто вполне культурно жевал бутерброд с колбасой в буфете, специально открывшемся пораньше. Другие кучковались в малые и средние группы, переговариваясь о чём-то, обмениваясь мнениями, обстоятельно обсуждая представителей других, таких же малых и средних групп. И только режиссёр Подкова стоял, уперев руки в боки и сердито смотрел прямо на него, Андрея, и эти хмурые брови, и эти гуляющие желваки шефа не сулили ничего хорошего.

Андрюше вдруг захотелось сейчас быть в совершенно другом месте, например, на студии, разбирать отснятые плёнки и гонять с товарищами женщинами чаи с баранками. Но он стоял здесь, к тому же был комсомольцем, а значит, должен быть всегда, и прямо сейчас – тоже, готовым нести ответственность за свои поступки.

Андрюша машинально потрогал зудящий шов на лбу и подошёл к Семёну Ильичу.

- Виноват, шеф. Но я всё могу объяснить…

На удивление Подкова не бросился распекать нерадивого оператора, а даже с некоторым сочувствием посмотрел на него.

- Болит? – он указал на лоб.

Корвалёлик молча кивнул.

- Немного.

- Ну хоть живой! – приобнял его Подкова. Это значило, что инцидент исчерпан. По крайней мере в настоящую минуту, а это было самым важным, ибо долго шеф злиться не умел. – Давай, ставь камеру, со светом я уже поработал, полчаса до начала осталось. Заодно расскажешь, что приключилось. В осях, без подробностей.

Андрюша совершенно не умел рассказывать без подробностей, потому что именно в них всегда крылась самая суть жизни. Он бойко направился к штативу, который Семён Ильич уже разместил со знанием дела в самом подходящем месте – перед первым рядом, справа, у самой трибуны. Отсюда можно было захватить и стол президиума общим планом и потом каждого выступающего отдельно, и в самые торжественные моменты охватить весь зал, в едином порыве бурными аплодисментами поддерживающий очередного оратора.

- В общем, вчера, когда у меня появилось свободное время, - начал Андрюша, расчехляя Конвас, - я, под свою ответственность, - он бросил искоса взгляд на шефа, - решил записать вторую часть интервью с работниками археологии. Но так, как в живых из них остался только один… одна, то я направился именно к ней.

- А ну погодь, - перебил его Подкова. – Про интервью поподробнее. Ты когда первую часть записывал, здоров был?

- Угу, - неуверенно кивнул Андрюша.

- Это было до того, когда тебя травмировали, насколько я помню?

- Определённо, - опять согласился Андрюша, - а что?

- А то, дорогой мой коллега, что звонили со студии – при проявке плёнки выяснилось, что никого ты не записал. Сам с собой придурял двадцать минут. Ох и смеялись бабы. Хотели директору показать запись, но тогда следующая командировка, знаешь, куда тебе светит? В Кащенко!

Андрюша покраснел, сначала от смущения, но почти тут же следом – от праведного гнева.

- Что значит, не записал? Было прекрасное душевное интервью сами знаете, с кем. Она любезно согласилась ответить на мои вопросы, мы очень хорошо побеседовали. Тогда она была совершенно нормальной.

- Вот как мы сейчас, да? – уточнил Подкова, указывая рукой на оператора, и потом на себя.

- Примерно так, - согласился Андрюша, - и даже немного… душевнее.

- Оно и понятно, - хохотнул режиссёр. – Красивая девушка, умная, эрудированная, загорелая. И без усов. Не то, что я.

- Я не это имел ввиду, - в который уже раз покраснел Корвалёлик, но подумав, добавил, - а может быть, и это.

- Ладно, дальше-то, что было? – накинул разговору конструктива Подкова.

- А дальше вчера я узнал, что она находится в доме механизатора Никанорова и отправился прямиком туда, где неожиданно застал их… ну, в общем, это… совокупляющимися!

- Никанорова и Осадчую? – спросил Семён Ильич.

- Председателя и Осадчую! – с обидой произнёс оператор.

- Панаса Дмитрича и Осадчую? – вот теперь Подкова по-настоящему изумился. – Нет, этого совершенно точно не может быть!

- Вот! Ровно так и я подумал, когда увидел его задницу между её ног, - горько произнёс оператор. – Вернее, сначала я не знал, чья это задница, и чьи ноги. Больше того, мне стало очень неудобно, и я попытался выйти из дома так же тихо, как вошёл, но скрипнула половица, и они оба посмотрели на меня. И это абсолютно точно были Панас Дмитрич и Настя.

Корвалёлик произнес всё это на одном дыхании, а когда закончил, мгновенно сник, как надувной матрац, из которого выпустили весь воздух. Подкова собирался что-то спросить, задать какой-то наводящий или скорее подталкивающий вопрос, но передумал и продолжил молча смотреть на Андрюшу, вернее не на всего целиком, а только на лоб, разделённый зияющим шрамом пополам.

- А потом я всё-таки вышел из дома и пошёл прочь. Я, знаете ли, Семён Ильич, не привык говорить о личном откровенно, но кажется… влюбился. А они так безжалостно растоптали мою любовь. Поделом мне.