- Это не клуб, это дворец культуры, - поправил его Котёночкин.

- Вы, товарищ Котёнкин. Поняли. Что я имел ввиду. – мгновенно вспыхнул Берков.

- Понять-то понял, - согласился Панас Дмитрич. – Не понял другого – почему я сам не могу распоряжаться кадрами? У меня на это место другой кандидат.

- Вот и хорошо, - потёр руки Берков, - вот и славно. Прекрасно, что мы друг друга поняли. У вас другой кандидат. Вот он и пойдет на другое место.

- Но дворец культуры колхозный, - не сдавался Котёночкин, - а Кузьмич ваш – не колхозный. Он не член артели «Знамя Кубани», отчего же я ему должен отдавать ставку заведующего? И кто ему будет деньги платить – тоже я? На каком основании?

- Вы, товарищ Котёнкин, - обрубил его Берков, - слишком много под себя гребёте. Вот так я думаю. Это что же, если станичники не в колхозе, а, например. На почте. Трудятся. Им кино нельзя смотреть? Или коллектив художественной самодеятельности послушать не дозволено в свободное время? Так выходит по-вашему?

- По-моему выходит, что денег мне райком на дворец культуры не дал ни копейки, всё построено за колхозные, и материалы, и проект, и работников нанимал я лично. А как готово, так сразу хозяйничать желающие в очередь выстроились. Я так не работаю, товарищ Берков.

- Это вы не мне сейчас в лицо. Плюнули. – Побагровел Берков. – Это вы. Партии. В душу. Харкнули!

Маврин слушал молча, то и дело собираясь заступиться за друга, но каждый раз не делая этого.

Разговор случился почти два месяца назад. Вопрос поставили на бюро, проголосовали, Кузьмича по итогам назначили на испытательный срок.

Кузьмич был до невозможности творческим человеком, только бесталанным. И как все творческие люди, лишённые способностей, Кузьмич стремился занять в культурной иерархии административное место повыше. Кроме того, душа его, страдающая, терзаемая искусством, ищущая, и никак не находящая, требовала заглушить боль и мучения. Разумеется, выпивкой. Потому Кузьмич употреблял. Он делал это самозабвенно, регулярно и продолжительно, но всегда умудрялся протрезветь к моменту визита начальства. Было у него чутьё на это дело, потому работником он считался ответственным, перспективным и характеристику в личном деле имел самую что ни на есть положительную, и ещё у него был замечательный баян в состоянии «как новый».

С тех пор прошло почти два месяца. Тело Беркова уже несколько часов плавало где-то вниз по течению третьих Кочетов, тело Кузьмича в пьяном виде лежало на железной шконке, застеленной голым матрасом, Панас Дмитрич Котёночкин спал рядом на диване. Кабинет заведующего дворцом культуры подозрительно напоминал коморку, и находился не в административной части здания, а сзади, за сценой, с непримечательной дверью без вывески. Вообще, у Кузьмича был и другой, главный кабинет, но там было пристанище трезвого Кузьмича. То помещение заведующий не любил, называя слишком официальным, омерзительно парадным и неуютным. Здесь же он мог быть искренним перед совестью, развернуть душу и наполнить внутренности, в общем, быть собой настоящим.

И настоящий Кузьмич после вчерашнего храпел в своей берлоге, насыщая и без того спёртый воздух перегаром. Панас Дмитрич по совету Тамары поставил вчера вечером заведующему клубом самогонки, которую тот тут же приговорил, после чего отбыл на боковую. Зато у Котёночкина в распоряжении было конспиративное помещение. Ночью, после того как расправился с Берковым, он разместил все фашистские боеприпасы внутри большого гипсового бюста Владимира Ильича руки неизвестного мастера Всероссийского кооперативного товарищества «Художник». Бюст был вместительным, особенно вместе с постаментом, в котором удалось разместить большую часть «начинки», и как нельзя лучше подошел для целей Котёночкина.

Следующим шагом, уже под утро, Панас Дмитрич подготовил канистры с соляркой. Главное – зажечь портьеры, а если успеет, то и занавес. Вспыхнет – не затушишь! С чувством выполненного долга и глубокого удовлетворения он завалился в коморку Кузьмича и расположился на диване. С тех пор прошло часов шесть, дело очевидно близилось к полудню, его наверняка ищут, но это заботило Панаса Дмитрича меньше всего. Ему остался последний шаг до воссоединения с Томой, но этот шаг ещё предстояло сделать, а значит, нужно быть осторожным, не дать себя раскрыть и тем более задержать.

***

Разговаривали под крытым навесом на рынке, потому что Спирин в последние дни был не очень подвижным, хоть и перемещался по станице побольше многих, а под проливным дождём говорить просто неудобно, да и надоело мокнуть, как репутация Сталина на последнем съезде партии. Здесь же можно было, не вылезая из люльки, укрыться от стихии.

Колобков подкатился на своем мотоцикле и остановил его рядом с киношным. Не слезая с железного коня, скинул с головы дождевик и уставился на Спирина, не снимая мотоциклетных очков. Выглядел Колобков в этот момент, как огромная человекоподобная стрекоза. Очки были старыми, с боковыми стеклами, в таких ещё в войну танкисты били фашиста, и это только добавляло сходства с антропоморфным насекомым. Затем Колобков перевёл взгляд на Витяя, подтверждая, что тот всё больше вливается в общество, становясь полноправным его членом, а потом вернул фокус на следователя. Поднял очки на лоб.

- Евгений Николаевич, а вы чего не в больнице? Вам же покой нужен.

- Покой мне только снится, Иван, - поморщился Спирин. – Но я тебя и не за этим позвал.

- Уж понял, - насупился Колобков, но даже в таком виде улыбка так и пёрла из него. Казалось, что этот неунывающий блюститель закона усилием воли заставляет свое лицо быть серьёзным.

Андрюша и Витяй не вмешивались, ожидая, когда их вовлекут в разговор.

- В общем, Иван, - перешёл к сути Спирин. – Нужна твоя помощь. Осадчую надо найти и задержать, постановление об аресте возьми у своего прокурора, скажи, моя инициатива, доказательств валом, я представлю. Председателя Котёночкина аккуратно доставить в отдел для дачи показаний. Ему пока убийств не вменяем, но пособничество в совершении всякого разного за ним, кажется, имеется в избытке. Хотя, знаешь, лучше мы поступим по-другому - давай ка ты, если отыщете его, дашь мне знать. Сначала поговорим с ним без протокола, а потом примем решение. Усёк?

Колобков кивнул. Спирин был авторитетным следаком, раз говорит, значит, надо. Он покосился на Витяя, и Спирин проследил его взгляд.

- Это наш коллега, из Москвы. Под прикрытием. Говорит, там сейчас все так ходят.

- Евгений Николаевич, не моё, конечно, дело, но он в таком виде, как бы помягче сказать… слишком заметный.

Витяю льстило определение «слишком заметный», за последнее время он отвык от внимания.

- Коллега, - сымпровизировал он, делая наглую морду, - надеюсь вы понимаете, что если я так одет, то у меня есть на это веские причины?

На вескости причин он сделал особый акцент, и Колобков активно закивал, что всё понял, и никаких других вопросов от него не последует.

- В колхозной усадьбе Котёночкина нет, мы только что оттуда, - продолжил Спирин. – В полях ему сейчас делать нечего, разве что на токах. Отправь туда людей, проверить. А сам прогуляйся до дворца культуры - скоро торжественное собрание, мероприятие представительное и заметное – облажаться нельзя. Если бы не дождь, наверняка бы глашатаи по улицам ходили с транспарантами, оркестрик какой-никакой с жизнеутверждающей музыкой, и прочие атрибуты торжественности. Так вот, Котёночкин, как председатель награждаемого колхоза, не может там не появиться. Возьми с собой парочку оперов, посмотрите, что да как. Мол, обеспечиваете порядок, и всё такое. Но это всё нужно делать по-тихому, без привлечения лишнего внимания. Если почуешь опасность – действуй по своему усмотрению. А нам нужно ещё в одно место скататься, и потом туда подъеду. Лады?

- Есть! – взял под козырек Колобков, и чуть тише, наклонившись к Спирину, поинтересовался почти шёпотом. – А Никаноров? Есть что на него? Он с Осадчей завязан, как пить дать. Доказательств маловато, но я чую, что причастен. Опять же со Шпалой – не похоже на несчастный случай…