Он сидел к Генке левым, заплывшим глазом, и тот бросал косые взгляды на творение своих рук.

- Чего надо? – зло спросил Генка, сплюнув на дорогу. Это было с полчаса назад, там, в солнечном мире. Генка подпёр своими кулачищами бока, закатанные рукава рубашки являли миру загорелые жилистые предплечья, и не сулили Ивану ничего хорошего. Глаза под козырьком кепки напоминали две узкие бойницы, метавшие молнии злобы и ярости.

А Иван неожиданно и сам не мог сформулировать, чего ему надо. Вот только что мог, стремился, пытался, а сейчас, оказавшись на ярком солнце, будто растаял, обомлел, смягчился, словно это солнце пронзило его лучами, расщепило на тысячи Иванов, каждый из которых хотел просто жить, дышать, существовать с этим миром в унисон. Он стоял и улыбался, болезненно, глупо, но счастливо и умиротворённо.

- Совсем больной? – задал следующий вопрос Генка, подойдя к Ивану вплотную. Не дождавшись ответа, он ухватил за плечо и с силой тряхнул Никанорова, надеясь хоть таким способом выбить из него дурь.

Дурь не выбивалась, и это только разозлило Генку. Он толкнул Ивана в грудь, и тот повалился на задницу. Устоять у него не было ни единого шанса, да он и не пытался. Под ладонями Иван почувствовал горячий, мягкий асфальт. Генка нависал над ним башней, исполином, неотвратимой карой за содеянное, в чем бы оно ни заключалось. Так они и проводили эти долгие секунды – один сидел и по-прежнему улыбался, другой зло испепелял его взглядом. Солнце наблюдало за ними отрешённо, дорога насколько хватало глаз была пуста.

Вдруг, неожиданно, как-то само собой, но что-то изменилось. Только что было так, а стало по-другому. Вряд ли Иван или Генка могли бы точно описать произошедшее, хоть между ними, хоть внутри каждого в отдельности, но это никак не отменяло факта случившегося.

Иван протянул руку. Генка ухватил его ладонь своей могучей рукой и рывком поднял. Они стояли и смотрели друг другу в глаза, как делали не раз когда-то давным-давно, многие годы назад. Генка увидел вдруг, что Иван ему не врал, но видел он и то, что Ивану глубоко безразлично, верит он ему или нет. Верит ли ему хоть кто-то вообще. Как будто его друг узнал, почувствовал, распознал что-то важное, судьбоносное, известное теперь только ему, такое, что бесполезно объяснять кому-то еще, и этим кем-то, непонятливым и в некотором роде лишним, чужим был сейчас сам Генка, и это его злило, но не очевидно, а где-то глубоко внутри, пока ещё слабо пульсирующей искоркой, которая тем не менее, могла вмиг вызвать бушующее пламя.

- Мы не спали, - просто сказал Иван. – Никогда.

- Я знаю, - так же просто ответил Генка. – Но ты любишь её?

Иван не спешил с ответом. Он сам не знал этого. Теперь не знал. Да и любовь казалась чем-то неуместным, плоским, не объясняющим и десятой доли наполняющих его чувств.

- А я люблю, - не дождался ответа Генка.

Иван только пожал плечами, чем ещё больше разозлил Генку.

- Понимаю, - коротко произнёс Никаноров, - любишь.

- А-а-ай, - махнул на него рукой Генка, - ни черта ты не понимаешь!

- Не понимаю, - согласился Иван. Он был подобен сейчас большому шару из теста, бесформенному, мягкому, лепи, что хочешь. Солнце как-то повлияло на него или что-то другое, сказать было трудно.

Генка прошагал вокруг грузовика, размашисто и решительно, так что очень скоро опять оказался перед Иваном.

- Не пойму, - сказал он, - сам догнал, нарывался, а сейчас мямлишь. С тобой всё в порядке? Хотя вижу, что нет.

- Нет, - согласился Иван. – А может быть, со мной только сейчас и стало всё в порядке.

По выражению лица Генки было очевидным, что он не очень-то понимает эти невидимые метаморфозы, и уж не принимает тем более, но Иван терпеливо смотрел на него, как смотрят на ребёнка, объясняя ему прописную истину в десятый уже раз. Только Генка был в этой ситуации таким ребенком, что мог и по щам съездить, если почует насмешку. А что-то такое и считывалось по его глазам – Иван стоял против солнца, щурился, непроизвольно придавая своему лицу выражение хитрое и насмешливое.

- Любишь – забирай, - просто сказал он.

- Она не вещь, чтоб забирать-отдавать, - насупился Генка, долговязый рыцарь печального образа и твёрдых принципов.

- Так и ты забирай не как вещь, а как личность, как члена партии, как коммуниста прекрасного будущего в конце концов! Женщины такое любят – пришел, сказал «моё» и увез в свой сказочный замок. А Настя всем женщинам женщина – оценит. Поехали?

Генка недоверчиво смотрел на друга, все ещё сомневаясь, не шутит ли тот. Иван не шутил.

- Слушай, я ей не хозяин, не могу приказать, кого любить, а кого нет. Но могу пообещать тебе, что никогда и ни за что я не встану у вас на пути. Так пойдёт?

- Думаешь, у меня есть шанс? – серьёзно спросил Генка.

Иван решил не говорить правду. То, что он думал, вытекало из того, что он видел, а видел он такое, что не укладывалось в голове и сулило разве что неприятности. Поэтому он ответил неопределённо:

- Не попробуешь – не узнаешь.

Но тут же твердо добавил:

- Я не узнаю тебя. Того Генку, который не раздумывая ввязывался в драку один против пятерых, который бросался в ледяную полынью за пьяным дедом Степаном, чья жизнь – тьфу, он сам за неё не держался. Того Генку, который на пожаре в свинарнике всех поросей вынес живыми, разве что с чуть румяными боками. Того Генку, чьё слово – чугунный мост, такое же твёрдое. И дорогое.

Генка опять не мог понять, не насмехается ли Иван над ним, но решимость заворочалась внутри тем особым образом, когда делать уже проще, чем не делать.

- Поехали, - сказал он.

Это решение далось ему легко, но приняв его, Генка испугался. Он пока не понимал, чего именно, но холодок внутри прихватил внутренности, как иней – утренний осенний пейзаж. Солнце и полоска асфальта в сторону Краснодара манили его гораздо сильнее, чем стена дождя за спиной, но чугунное слово уже дано.

- Залезай, - бросил он и без того уже наполовину вскарабкавшемуся в кабину Ивану. Сам же схватил мотоцикл, поднял его, как Милон Кротонский - быка, и, кряхтя, запихнул через борт в кузов.

И вот теперь они подъезжали к хутору. Иван с грустью смотрел, как ливень губил пшеницу, уже полностью прибитую к земле, да и не к земле даже, а к воде, которая стояла в поле. Его бил озноб, но ещё сильнее прибивало предчувствие чего-то ужасного и неотвратимого. Он слабо представлял себе диалог с голой Настей и решительным Генкой об их совместном будущем. То, что Настя в их последнюю встречу одеваться не собиралась, он запомнил наверняка. То, что Генка, хоть и вполне прилично одетый, может наворотить дел, Иван видел прямо сейчас. Ему даже подумалось, что вполне разумным будет не заходить домой самому, просто захлопнуть за Генкой дверь снаружи, и подождать, что будет.

А ещё он чувствовал, как нечто светлое и ясное, наполнявшее его совсем недавно, там, на солнечной стороне, уходит, будто тает под проливным дождем, и он опять погружается в неопределённость и безнадегу мира, из которого вынули все краски. И теперь они с Генкой опять никакие не друзья, а двое взрослых мужиков, сведённых жизнью на пути из точки А в точку бифуркации.

***

Дверь распахнулась, и в хату, пригнувшись, зашёл долговязый водитель Геннадий, замер на крыльце, осматриваясь, увидел сидящего на кровати перебинтованного следователя, задумчиво закатившего глаза, примостившего загипсованную ногу на мягкой, особым образом взбитой хозяйской подушке, машинально кивнул ему, перевёл взгляд дальше, на оператора, кивнул и ему, а потом наглым образом проигнорировал Витяя, развалившегося на диване в удобной позе.

Следом зашел Иван Никаноров. Тоже бегло осмотрел комнату, будто ища кого-то, и не найдя, произнёс:

- Здравствуйте!

Следователь открыл глаза и приветственно кивнул, оператор Андрюша взмахнул рукой, а Витяй мог бы приветствовать вошедших хоть на всех языках мира, но так и не достиг бы результата, поэтому ограничился кратким ничем.