Даже когда они целовались возле её крыльца, Лида была отстранённой и задумчивой, словно у неё с десяток более важных дел, которые она держала в уме, целуясь. Стараясь поскорее закончить процедуру, чтоб перейти к действительно существенному. Вроде целый день все было хорошо. Неужели из-за того, что он опоздал на фильм? Вряд ли, должна же она понимать, что такая у него работа. Хотя фильм хороший. Если даже с середины было интересно, то с начала, наверное, совсем другой уровень удовольствия. А вообще, любой нормальный механизатор, да и любой колхозник, участвующий в косовице, должен ночевать в поле. Вот зачем ему сегодня было ехать домой, жечь бензин, тратить время, когда можно было улечься на шконку в прекрасно оборудованном полевом стане, и потратить лишних полтора часа на отдых? Больше того, Иван бы так и поступил, если бы председатель не прикрепил его к Насте.

Настя.

Он всё ещё не мог разобраться в себе. Настя определённо внесла сумятицу в хорошо организованную, отлаженную жизнь. Разумеется, не только она – целая цепь трагических событий. Иван не сомневался, что неоднократно потом будет возвращаться к произошедшему прошлой ночью, корить себя, размышлять, мог ли поступить по-другому, как-то предотвратить эту случайную, но от этого не менее ужасную смерть. Какой-то червячок внутри говорил гнусаво, что Шпала – убийца, негодяй, и его просто настигло возмездие, а он, Иван, случайно оказавшийся рядом инструмент судьбы. Помогало, скажем честно, так себе.

Но на размышления и терзания у него ещё будет уйма свободных минут и даже часов, а сейчас непростое для колхоза время, и он подходил к дому с некоторым удовлетворением и даже благодарностью к природе за то, что наделила его набором качеств, благодаря которым он мог сосредоточиться на деле, сконцентрироваться, собрать силы воедино.

А воля и внутренняя дисциплина – то, чему его научил флот.

Вспомнился командир корабля, капитан второго ранга Ложкин. Иван мысленно обратился к нему и получил достойный ответ.

«Баб может быть много, - сказал мысленный Ложкин, - а Родина – одна!»

С командованием не спорят, не стал Иван и в этот раз, но к решению дилеммы мысленный усатый кап-два его не приблизил. Хотел бы он, чтоб Настя вообще не приезжала на эти проклятые раскопки? Неожиданно для себя, не смог дать однозначно утвердительный ответ. Вспомнил, как позавчера днём впервые увидел её после стольких лет разлуки, и даже сейчас сердце ускорилось. Нет, всё, что с нами происходит, должно происходить, это делает нас теми, кто мы есть. Каждое событие в жизни дополняет личность, как мазок художника придаёт уникальность картине. Успокоив себя этой мыслью, Никаноров собрался войти в дом, как вдруг услышал откуда-то сбоку:

- Привет.

Обычно такие внезапные «приветы» из темноты приводят к непроизвольной дефекации, но Иван только вздрогнул.

На лавочке у дома сидела Настя.

- Вот это неожиданность, - сказал Иван, чувствуя, как его губы сами по себе расползаются в улыбке. – Ты чего здесь?

Настя поднялась со скамейки и подошла к нему. Она двигалась как-то неуверенно, что было совершенно не похоже на ту Анастасию Осадчую, которую он знал.

И тут он увидел ссадину на её лбу. И одежда прямо говорила о том, что Настю будто вываляли в грязи.

- Что с тобой? – почти выкрикнул он, обхватив ладонями её голову, нежно, аккуратно, осматривая, нет ли серьёзных ран, - на тебя напали? Ну? Ответь пожалуйста…

Её лицо было так близко, такое красивое даже сейчас. Может быть, даже особенно красивое в лунном свете. Ему вдруг захотелось её поцеловать. На один краткий миг, но почти нестерпимо.

Настя молча прижалась к нему, обвила руками, положила голову на плечо. Он боялся пошевелиться, дыша через раз, чтоб не нарушить этот хрупкий миг внезапного, запретного счастья.

- Мы попали в аварию, - тихо сказала она.

Иван не пытался понять, кто эти мы, никто ли не пострадал, где произошла авария. Ему было достаточно, что её жизни ничего не угрожает, вот она, в его объятиях.

- Меня подвез председатель, - продолжила она через время, - мы ехали по темной улице, а потом он вдруг потерял сознание, отключился. Машину повело. А там… представляешь, по обочине шёл следователь, который ведёт дело. На всю улицу именно в этом месте оказался единственный человек, и этот человек расследовал дело об убийствах.

Настя говорила тихо, ей с трудом давались слова. Слух Ивана резануло слово «расследовал». Следователь погиб или расследование завершено?

- Все живы? – спросил наконец он.

- Панас Дмитриевич более-менее, его всё равно забрали в больницу до утра, а следователю досталось. Он был без сознания, кажется, много переломов, но, когда меня отпустили из больницы, он был жив. Врач сказал, прогнозы делать рано, будет понятно после операций.

Они по-прежнему стояли, обнявшись. Иван смотрел куда-то в темноту, глаза Насти были закрыты. Он чувствовал её запах, ощущал каждый удар сердца, оно трепыхалось, как синичка или воробушек, угодивший в крохотные силки.

- Можно остаться у тебя? – спросила Настя.

Вопрос резанул как нож, лезвие которого смазано сладким ядом. Хотелось сказать, что, конечно, можно, зачем вообще было произносить это вслух. Но можно ли на самом деле? Вопрос не в том даже, правильно ли, или что скажут люди, вопрос в том, справится ли он сам?

- Если только ты не храпишь, - попытался глупо отшутиться он.

- Спасибо, - сказала она тихо.

Иван отворил дверь и завёл гостью. Он собирался привести в этот дом одну девушку и навсегда, а привел другую и на ночь. Щёлкнул выключателем, зажигая лампочку под потолком. До того, как он переехал на хутор, электричества здесь не было, но, воспользовавшись служебным положением, он организовал двадцать столбов, кабели, провода, технику и рабочих. Всего через месяц все десять дворов хутора вкусили цивилизацию. Следующим шагом планировался водопровод, но это было общестаничным узким местом.

- У тебя очень уютно, - осмотрелась Настя. – Чувствуется женская рука, хотя, как я понимаю, её еще нет.

Иван вытянул вперёд мозолистую ладонт:

- Да, рука пока вот эта. На женскую не слишком похожа. Но вообще, это скорее Генка, он порядок любит.

- Он с тобой что ли живет? – удивилась Настя.

- Ну не то, чтобы прямо со мной, у меня невеста есть, как ты знаешь, но я его переманил временно в колхоз, посмотреть, что да как, себя и колхоз показать. В общем, агитработа. – Улыбнулся Иван. - Думаю, к концу косовицы он примет решение и будет строиться на соседнем участке, я попросил пока его никому не давать. Пошли навстречу. Он, кстати, сильно изменился со школы, ответственный стал, работящий, профессией владеет, чистоплотный – зубы чистит, ноги моет. Книги опять же читает. Вот, смотри, - Иван показал на стол, где лежала книга, - его.

Настя с какой-то полу-усмешкой посмотрела на него, и даже ссадина на лбу её совершенно не портила.

- Ты мне его сватаешь что ли?

Иван запнулся. Сам не заметил, как переборщил.

- Давай, помогу, - перевёл он тему разговора, - снимай куртку. Одежду тебе постирать точно не помешает.

- Ты что ли постираешь? В прачки заделался?

- Да хоть и я! – с вызовом сказал Иван.

- Дай лучше, что надеть из ночного, а постирать я и сама могу.

Более разумным было бы отвезти её к тетке, там в двух чемоданах вещей наверняка найдется всё, что нужно, но, во-первых, после аварии не стоило травмировать её еще одной поездкой, а во-вторых, ему не хотелось, чтоб она уезжала. Тем более Генка, который мог прийти в любую минуту, выступал в этом вопросе гарантом сохранения чистоты и невинности их новых отношений.

Но было ещё и в-третьих: разумным и правильным в последние годы его жизни было абсолютно всё, и он определённо с наслаждением переживал каждую секунду происходящего, не поддающегося планированию и вынуждающего просто принимать ворох валящихся событий, впитывать ощущения, пропускать через себя, как будто оказаться на новом, более глубоком уровне «живости».