Так что когда приехал председатель с киношниками, солнце уже клонилось к закату, а профессор Вайцеховский был чертовски уставшим, но очень довольным.

- А ну стой! – крикнул он, замахав руками, – Машину там оставляйте, дальше только пешком!

Иван с Настей переглянулись. Он молча спросил, она в ответ пожала плечами.

- А мы привезли мясо и картошку, сейчас приготовим! – потёр руки Подкова, в очередной раз проделывая трюк с выпрыгиванием из машины, – Ещё есть каша с салом и свежий хлеб. Такого вкусного хлеба, как здесь, давно не едал. А вы, профессор?

- А я бы попросил вас помолчать, - ответил Вайцеховский, - ибо археология любит тишину!

- И аккуратность, - добавила Настя, посмотрев на Андрюшу.

Тот, засмотревшись на неё, наступил на разложенную газету, на которой сохли черепки, и кажется, один из них хрустнул под его ногой.

Это был самый серьёзный конфуз из возможных, всем стало понятно, кто этим вечером будет «объектом любви» профессора.

- Где?! – заголосил он. – Ну где, скажите мне, расположен этот инкубатор, из которого в мир выпускают малыми партиями вот этих вот?! Мальчик, ты хоть понимаешь, что этот черепок гораздо ценнее для науки, чем тот черепок, который бережёт пустоту между твоими ушами?

Андрюша захотел провалиться сквозь землю, и его желание чуть не сбылось, ведь он чудом удержался на краю раскопа. Он вновь покраснел, как рак, в десятый раз за день.

На помощь своему оператору пришёл Подкова.

- Профессор, пока не стемнело, предлагаю отснять лучшие кадры с вашими находками. Если управимся сегодня, обещаю отправить плёнку в Ростов с ближайшей машиной, и тогда запись войдет в сентябрьский киножурнал.

Профессор уничтожающе посмотрел на Андрюшу, правда, скорее для профилактики, и повернулся к Подкове.

- Со мной все кадры – лучшие.

- Это точно, - засмеялся Семён Ильич, - но чем терпимее вы к оператору, тем идеальнее ваш светлый образ будет выглядеть на экране. Вы не поверите, но операторы – тоже люди.

Разгрузились. Панас Дмитрич сам вызвался кашеварить.

- Значит так, - коротко пояснил Вайцеховский, - снимаете только сами захоронения, вон там – находки, и меня. А крупным планом – только меня.

Андрюша оперативно подготовил Конвас, заправил кассету с плёнкой, подключил аккумулятор.

Спустились в раскоп.

- А чего так тарахтит? – поинтересовался профессор. – Ничего же не слышно.

Андрюша остановил запись.

- Особенности камеры, - пожал плечами Семён Ильич, - но вы не переживайте, на студии всё озвучат в лучшем виде.

- Лучше меня самого никто меня озвучить не сможет, - резонно заметил профессор, - а я к вам на студию не поеду. Два месяца провёл в Ростове, красивый город, но какая же провинция…

Он уничижительно потянул последнее «я», чтоб все присутствующие прониклись провинциальностью Ростова.

- Вы можете просто умно молчать, - нашёл выход Подкова. -А мы выстроим фильм так, что будет только закадровый голос.

- От вашего брата всего можно ожидать, - махнул рукой Вайцеховский. – Мне один киношник в компот плюнул.

Он сделал драматическую паузу, ожидая вопросов, но все молчали, и он не стал развивать тему.

Полчаса, пока Котёночкин готовил картошку с мясом «по-председательски», Поганель позировал перед камерой, с черепками и без, делал серьёзное лицо, а иногда чуть неформально улыбался, указывал оператору, где встать, чтоб «поймать больше света» и «слева не снимай, я оттуда некрасивый».

Андрюша хотел было сказать, что он и справа не Аполлон, но Подкова вовремя показал ему жест большим пальцем у шеи. Самые ценные находки были, конечно, в «могильнике Шпалы», там оказался весьма прилично сохранившийся акинак, и большая монета, на вид из чистого золота, лежавшая на горле погребённой. Да, именно погребённой – там тоже был женский скелет.

Закончив с официальной частью, сели ужинать у костра.

- Всё больше убеждаюсь, что этот могильник спонтанный, - говорил Поганель. – по предварительным данным, здесь не меньше двадцати скелетов, и все – женские. Найденные наконечники стрел, бляшки, по всей видимости служившие украшениями, и сохранившиеся обода от колес указывают на то, что камера не готовилась заранее, и под гробницу использовались частично разобранные повозки.

С этого момента у Вайцеховского стало на одного слушателя больше. До раскопок добрался Витяй. Он бегло осмотрел присутствующих, с удовлетворением и некоторой неожиданностью отметил среди них своего деда, и уселся в самую середину, в костер. Было достаточно необычно, но зад ни капельки не нагрелся. И вообще, выглядело так, будто он и есть душа компании.

Расстраивало только то, что снимать никто ничего не собирался. Камера была в кофре. Или уже отсняли, или перенесли на завтра.

- Здесь была бойня, - продолжил профессор, - возможно, внезапная, возможно ночная. По всем признакам это так называемые амазонки, исключительно женский отряд. Сарматы, или как они сами себя называли – савроматы.

- Савроматки, - вставил Андрюша.

- Не савроматки, а савроматери, имей уважение, - поправил его Семён Ильич.

- Я могу вообще ничего не говорить, - оскорбился профессор.

- Правда, можете? – подал голос Шпала.

- Антон Васильч, будь добр, соблюдай культуру ужина в археологическом лагере, - обернулся к нему Котёночкин. – Профессор – наш гость, и не все шутки, приемлемые в сельхозколлективе, применимы в научных кругах.

- А я и не шутил, - пробубнил Шпала, но замолк и отвернулся. Все молчали, и слышно было, как в миску Шпалы шлёпнулась большая порция картошки с мясом.

- Продолжайте, Аркадий Евграфович, прошу, - повернулся к нему Котёночкин.

- Да, продолжайте, профессор, - сказал Витяй, внимательно глядя на Вайцеховского, - просим.

Поганель для торжественности ещё чуть помолчал, потом отхлебнул кваса, и спросил:

- Вам знакомо имя Рамзес?

Витяй, считавший себя в целом более интеллектуально развитым, чем большинство присутствующих, не считая профессора и его ассистентки, и имеющим более широкий кругозор по крайней мере в сравнении с собравшимися колхозниками, к тому же прослушал в своё время курс лекций по археологии. Преподаватель, профессор Лопашин, давал материал интересно, приправляя его забавными историями.

Одна из таких историй была про Рамзеса Второго, одного из величайших фараонов, правившего без малого семьдесят лет. Витяй с удовлетворением подметил, что профессор Вайцеховский об этой истории не знает ровным счетом ничегошеньки, потому что она ещё не случилась, хотя сам фараон давно умер.

Дело было в семидесятых годах прошедшего для Витяя и текущего для всех остальных века. Мумия фараона, прожившего около девяноста лет, долгое время хранилась в Национальном музее Египта в Каире. Надо сказать, что сохранилась она отменно – кожа и даже волосы были в таком состоянии, как будто все эти века пичкались коллагеном и гиалуроновой кислотой. То есть мало того, что жил фараон весьма недурно и успел заделать почти две сотни детей, так и после смерти за тридцать веков почти не изменился. Вот что значит хорошая генетика.

Но история не об этом, а о том, что фараону всё-таки поплохело, появился грибок, бактерии быстро уничтожали объект культурного наследия, и по миру был брошен клич, на который отозвались сотрудники Парижского института исследований.

Однако, согласно французскому законодательству, любой въезжающий на территорию Франции, должен иметь паспорт.

- Без паспорта не пущу, - пожал плечами французский таможенник.

- Человек умер, - сказали египтяне.

- Сочувствую, - ответил французский таможенник, - но без паспорта не пущу.

- Он умер три тысячи лет назад, - взмолились египтяне, - тогда не было паспортов.

- Так похороните его, - разумно предложил таможенник. – А то взяли моду, понимаешь. То вы, то русские со своим Лениным.

Разговор не складывался, египтяне улетели обратно и сделали Рамзесу Второму паспорт. С фотографией, на которой он был вполне похож на себя настоящего.