Опер бросил недоверчивый взгляд на Спирина, потом на Настю, но взял оружие и вышел.

Спирин направился к дивану, чуть не оступился и не шлёпнулся на пол. Настя вовремя подхватила его под руку, такая мягкая и приятная. И желанная… Спирин скривился, гоня вредные мысли прочь. Настя помогла ему сесть на край дивана. Её кожа была нежной и очень приятной наощупь. Но в каждом её движении было какое-то целомудрие что ли? Совсем иначе вела себя в её теле тогда непрошенная гостья. Спирин понимал, что всё это чушь и абсурд, но глаза говорили об обратном, и чутьё в этот раз тоже было не на стороне логики. Одна и та же, но совсем другая.

- Можете говорить, как есть, - напустил суровый вид он.

Настя потупилась, подбирая слова, и наконец произнесла:

- Хорошо, я всё расскажу, хотя, как выяснилось, я знаю очень мало. Он, - Настя указала на бессознательного Витяя, - очевидно знает больше. В любом случае, от органов правопорядка у меня тайн нет.

- Ну-ну, - перебил её Спирин, - не торопитесь про все органы. Пока лично от меня.

- А есть разница? – удивилась Настя.

- Может статься, что есть. Итак, где вы были всю последнюю неделю?

- Я примерно догадываюсь, что вы хотите знать, но понятия не имею, сколько прошло времени, и что считать неделей. Давайте, просто расскажу, что помню. Мы были на раскопках, в могильнике что-то сверкнуло – монета. Я залезла глянуть, трогать не собиралась, но как будто сошла с ума, рука сама потянулась, и я… очнулась здесь, нагой, в одной простыни. Вот здесь, где ваш костыль, сидел связанный оператор, Андрей, по-моему. Весь в крови. Я его развязала, а он ругался на меня, чуть драться не полез, а потом я опять очнулась. Вот сейчас, сегодня. И этот мужчина, вы сказали, его зовут Виктор, привёл меня в чувство, и наговорил всякого, что в меня вселилось что-то, а он из будущего, и всем грозит опасность, но самое важное… Он не сказал, не успел – отключился. Я попыталась привести его в чувство, и тут появились вы.

- Очень удобно, - поморщился Спирин. – Ничего не помню, Сберкассу не грабила.

- Какую Сберкассу? – смутилась Настя.

- Никакую, - отмахнулся Спирин, - это присказка.

Но он видел, что Осадчая была искренней, что ей самой досталось, она была жертвой, хоть на жертву и не походила.

- А вы следователь, потому что… что-то случилось? Кого-то убили? – озвучила она следующую догадку.

- Кого только не убили, - вздохнул Спирин, но развивать мысль не стал.

- Надеюсь, не я? – с тревогой спросила она.

- Я тоже надеюсь, - ответил Спирин и почесал подбородок. – Следствие обязательно разберётся. А пока поищите аптечку, где-то наверняка должен быть нашатырь. Вы же знаете этот дом? Бывали здесь раньше?

- Говорю же, очнулась в предыдущий раз. Надеюсь, это не я сделала с оператором? Он в порядке?

- Многовато надеетесь, - заметил Спирин, но укорил себя за то, что слишком строг с ней. – У Андрея рассечение и сотрясение. До свадьбы заживёт. А дом, в котором мы находимся, принадлежит Ивану Никанорову, вашему… другу детства.

Спирин видел, что это имя подействовало на Осадчую, она покраснела, обеспокоенно повернулась к нему:

- Что с ним? Он жив?

- Жив, жив. Потрепало конечно, причём, в основном из-за вас. Но жив.

Видел, как Настя вздохнула с облегчением, и почувствовал укол ревности, что ли. Тем временем девушка нашла флакончик с нашатырём и протянула Спирину вместе с ватой.

Нагнувшись над Витяем, Спирин только сейчас заметил, что выглядел тот из рук вон плохо, лицо напоминало восковую маску, примерно таким он представлял себе Ленина в акутальном состоянии. Однако же на сунутую под нос смоченную в нашатыре вату он среагировал. Дёрнулся и открыл затуманенные глаза. Спирин подумал, что позавчера в больнице всё было наоборот, этот человек выводил его из бессознательного состояния в реальность, а сейчас они поменялись ролями.

- Евгений Николаич, - узнал его Витяй. Голос был слаб. Да вообще он походил сейчас скорее на немощного старика, прожившего долгую жизнь, исповедующегося перед смертью приглашённому батюшке. Сам Спирин верующим не был, он был официальным атеистом, неофициальным агностиком и добропорядочным коммунистом, потому удивился пришедшей на ум аналогии.

- Он самый­, - кивнул Спирин. – Ты как?

Мог бы не спрашивать.

- Я не успел, - прошептал Витяй. – Она ушла.

Витяй закрыл глаза и лежал так секунд десять, потом вновь открыл и Спирин видел, как тяжело ему даются даже эти простые движения. Если верить теории, которую он поведал всем вчера вечером, он скоро умрёт, возможно, это его последние минуты. Не было никакого действенного способа это остановить. По крайней мере, они о таком не знали, и это ему, Спирину, привыкшему побеждать, доводить всё и всегда до конца, докапываться до сути и распутывать любые дела, причиняло почти физическую боль.

Краем глаза он увидел, как сидящая на стуле Настя дёрнулась и запрокинула голову.

***

У неё был план. У неё всегда, в любой жизненной ситуации были планы. Грандиозные и крохотные, на пару ближайших минут и на всю оставшуюся жизнь, постоянно трансформирующиеся, неосуществимые, но были.

Даже когда одиннадцать лет назад в закоулке на Невском Витяй схватил её за руку, собираясь чинить разборки, у неё был план. Спонтанный, однако же, план. До того, как она влюбилась в него по-настоящему.

Но никогда ещё её враг не был столь силён. Никогда прежде ставкой не была её жизнь. Марьяна видела, как эта тварь идёт по мосту через речушку, довольно узкую в этом месте, вроде бы называвшуюся Кочеты, только она не помнила, какие по счёту – первые, вторые, третьи или сороковые. Да это и неважно. И видела она это не как раньше, своими глазами, а сквозь пелену, грязную плёнку, которой в детстве её отец покрывал парник для огурцов. Или как в старом кино, идущем по чёрно-белому телевизору «Рекорд» до того, как у них появилась цветная «Берёзка», то и дело прерывающемся рябью – белым шумом, пресловутым «снегом». Глаза ей не принадлежали, нос тоже, о чём говорило полное отсутствие запахов. Никаких прочих чувств – она не ощущала идущих ног, не ощущала рук или шеи, обдуваемых лёгким ветерком, несущим прохладу от воды, не ощущала палящего солнца, потных подмышек, вообще ничего. Она не была. Словно медленно опустилась в наполненную до краёв ванну с горячей водой и растворилась в ней без остатка.

Однако же, cogito ergo sum, дамы и господа.

Я мыслю, следовательно, я есмь! Мысли Марьяны стали мыслями Майи, они плавали в едином сознании, но всё, что знала одна, теперь знала и другая. И Марьяна чувствовала, какое неудобство это доставляет новой хозяйке её тела, как больной зуб посреди ночи, который хочется выдрать, только бы он перестал ныть. Эта сука не вселенское зло, а существо, движимое жаждой мести, но запутавшееся, кому и зачем собирается мстить, и выплёскивающее свою ярость на всё человечество. Марьяна знала, что тварь идёт, чтоб вернуть монету, которая её убила, на место, меж своих костей в разрытой давно могиле, закрыть лаз между временами, запечатать навечно, тем самым убив её Витю там, а её саму – здесь. Она смутно помнила её воспоминания о прошлой, самой первой, настоящей личности, краткий калейдоскоп из обрывков степной, кочевой жизни. Скудных и фрагментарных, случившихся пятьсот? Тысячу? Две тысячи лет назад?

Знала, что никак не может помешать, но не это было её целью. Она хотела попрощаться. Та самая логика, на которую ей часто пеняла мать, сейчас твердила одно – если ты ещё не умерла, значит эта пуповина между временами не порвана. Если она может быть здесь, то ты, будучи ей, сможешь быть там. Значит, ты можешь увидеть Витю. Сможешь сказать ему последние слова.

И это осознание собственной правоты, это ликование, совершенно необъяснимое в момент, когда от смерти отделяют минуты, накрыло её. За Майей тянулся шлейф, невидимый для окружающих, едва различимый для неё самой, но подлинно имевший место быть. Он терялся за горизонтом, и очевидно вёл назад, в прошлое, как глупость, совершённая в юности, которую хочется забыть, но которая будет с тобой до самой смерти.