Фотография в тяжелой серебряной раме. Калеб взвесил ее в руках, проверяя, насколько она тяжелая и острые ли у нее углы.

Тео на мгновение замолчала, чтобы перевести дух. Она повернула голову и увидела Калеба. Ее глаза расширились.

Калеб обеими руками ударил отца по голове фотографией в тяжелой серебряной раме.

***

— Нам нужно идти, — сказала Сэм.

Балам пришел в себя.

— Куда идти?

— Куда угодно. Вон к той пирамиде слева. Они уже близко. — Она выглянула из-за края фонтана и снова спряталась. — Сюда.

— Змеи.

— А ты как думаешь, о чем еще я могу говорить?

— Мы погибнем. Мы не сможем пробиться сквозь толпу.

— Они направляются в ККК. Мы у них на пути. Либо мы уходим, либо мы покойники.

— Мы уходим и умираем.

— Я иду.

Он покачал головой.

— Подожди.

— Нет.

— Стой! — в этом крике он вложил весь свой гнев и тренерский авторитет. Она замерла на полпути к тому, чтобы встать. — Когда они подойдут ближе, толпа поредеет. Тогда мы побежим. И будем надеяться.

Она опустилась на корточки. Воздух вокруг них накалился.

***

Темок пошатнулся; Калеб ударил еще раз, сильнее, и священник упал на колени.

Он перепрыгнул через упавшего отца и запрыгнул на алтарь.

— Калеб, — Тео охрипла от крика. Темок разрезал на ней блузку и нарисовал углем крест у основания грудины, чтобы направлять нож. Из уголков ее глаз текли слезы. Из двух аккуратных порезов на левом запястье сочилась кровь.

— Мне жаль. — Он рванул кандалы на ее левой руке. — Боги, простите меня.

На его руке проступили шрамы. Обсидиан тянулся и рвался, как ириска. Он потянулся к ее правой руке.

Сильная, как железный столб, рука обхватила его за пояс и швырнула на землю. Он упал, покатился по земле и, пошатываясь, поднялся на ноги.

Из глубокого пореза на голове Темока, над ухом и на шее, текла кровь; струйки стекали на подбородок.

— Калеб, — сказал он, опускаясь на колени, чтобы поднять нож. — Не стой у меня на пути.

— Зачем ты это делаешь? У нас был план!

— Твой план не сработает.

— Ты даже не попытался!

— Мне и не нужно пытаться. Аквель и Ахаль жаждут жизни. Есть только один способ их накормить. Это лучше и надежнее, чем я мог себе представить. Сердце жрицы, принесенное в жертву верховным жрецом на вершине Кечалтана, как в былые времена.

Он ослабил кандалы на правой руке Тео настолько, что она смогла высвободить обе руки. Из запястья хлынула кровь. Она зажала рану ладонью и попыталась разорвать путы на ногах, но они не поддавались.

— Что бы ты сделал, если бы Тео не пришла? Убил бы меня?

— Даже если бы мы преградили ей путь, она бы не осталась. Она идеально подходит для жертвоприношения. Благородные намерения и благородная кровь, если я не ошибаюсь. Не запятнанная человеком. Сильная духом, сильная сердцем. Должно быть, она почувствовала мой замысел, знала свою судьбу.

Тео упала на бок. Ее рука и голова свисали с края алтаря, а вытянутые пальцы касались пола.

Калеб бросился к алтарю, но Темок снова отшвырнул его. Падая, Калеб вцепился пальцами в тень отца, и она порвалась. В него хлынула холодная сила. Он развернулся в воздухе и приземлился на ноги. Тьма окутывала его, словно ореол, а шрамы светились изнутри.

На юге зажегся яркий свет.

— Видишь, — сказал Темок. — Змеи просыпаются. Они чуют свою добычу. Наше время на исходе. Я спасу этот город, с тобой или без тебя. Я заберу ее сердце.

— Я тебя остановлю.

Калеб бросился вперед, но Темок взмахнул кинжалом, целясь в висок сына.

Калеб пригнулся, схватил Темока за ногу и потянул на себя. Темок навалился на Калеба всем весом, но не упал. Он ударил Калеба коленом в ребра, отшвырнув его на пол.

Калеб поднялся, но мир перед глазами плыл. Он попытался поднять кулаки, но не смог пошевелить правой рукой.

— Я не хочу, чтобы ты проиграл, — с грустью сказал Темок. — Для необученного мальчишки ты неплохо сражался. Ты показал мужество. Я горжусь тобой.

— Спасибо.

Калеб тяжело дышал. Он услышал, как что-то порвалось.

— Но я не могу позволить тебе победить. Надеюсь, ты понимаешь.

— Я не… — Выдох, вдох. Не торопись. — Я не пытался победить. — Купол потемнел. Калеб почувствовал запах озона и преисподней. — Мне просто нужно было отвлечь тебя, чтобы Тео успела разорвать контракт с Сердцем.

Темок моргнул. Их обдало холодным порывом ветра. Где-то зашуршали тяжелые бархатные шторы.

Тео сидела на алтаре, выпрямившись, и держала в руках разорванный, окровавленный пергамент: одну его половину она сжимала в правой руке, а другую зажала в зубах. От высохших на солнце серебряных символов исходили искры. Рубашка сползла с ее плеч. Сквозь пальцы, которыми она зажимала вену, сочилась кровь. Она выплюнула пергамент, и тот упал на пол, развернувшись лицевой стороной вверх.

Пламя благовоний погасло, а вместе с ним исчезли свет и жизнь.

Тьма глубокого космоса поглотила все. Не осталось ни пирамиды, ни купола, только пустота, в центре которой, на останках умирающих звезд, восседал Король в красном. Его глаза вспыхнули, как в момент зарождения мира.

Он улыбнулся.

— Темок, — сказал он. — Давненько мы не виделись.

Когда Мэл двинулась вперед, небо разверзлось над ней.

Стражи окружили ее на спине коатля. Черные змеиные полосы рассекали воздух, сверкая дугами молний, серебряными копьями и сетями из зеленых нитей. Воздух наполнился хлопаньем крыльев и громом. Золотое лассо обвило шею Аквель, Змея зашипела от досады.

Конечно, Стражи пришли. Псы Красного Короля и его братьев, убийцы, слуги, которые не спрашивали, зачем служат, которые позволили превратить себя в оружие против собственного народа. Стражи сожгли ее родителей во время Восстания, обрушили огонь на кричащую толпу. Они упустили Мэл из виду, и теперь поняли, что ошиблись.

Она улыбнулась, обнажив острые, как клыки Змея, зубы. Пусть приходят.

Аквель засияла, как солнце, и обрушила волну плазмы на Стража, который поймал его. Золотая сеть лопнула, и бросивший ее Страж рухнул на землю, превратившись в груду дымящихся обломков.

Мэл рассмеялась, но в этот момент изумрудная сеть оплела ее руки и разум. Мир сжался до проекции внутри ореховой скорлупки, в которой она висела, скованная императрица пространства. Она жила и умирала в этой сети, жила и умирала снова, с каждым вдохом превращаясь в младенца, взрослея, наполняясь силой с каждым наполнением легких, угасая с каждым выдохом, становясь хрупкой, с тонкими, как корабельный канат, руками и ногами, с натянутой и сухой кожей, умирающей, чтобы вдохнуть и родиться заново.

Нет. Она была чем-то большим. Она была яростью, умирающей и возрождающейся, она была местью. Стражи не смогли ее сковать.

Из Мэл вырвалось пламя, и она освободилась. Огненные копья полетели во все стороны, прожигая дыры в пирамидах и превращая Стражей в пепел. Она чувствовала каждую смерть. Она была Дрездиэль-Лексом. Она была Квечал. Они были ее детьми, хоть и изуродованными. Она заплакала и пошла дальше.

Против нее выступили новые Стражи. Она ломала крылья их скакунов, и те падали. Некоторые низко пролетали над толпой, подхватывали беженцев и уносили их в безопасное место. Она не трогала их. Их доброта была ей приятна.

Она подошла к "Панцирю" и указала на нее. Тонкие огненные нити протянулись от Аквель и Ахаль, окружили синюю скалу и впились в нее. Логика Раковины, ее Ремесло, ее механизмы противостояли силе Змеев, гнету истории и гневу, древнему, как боги.

Сначала она думала, что "Панцир" выдержит.

Но потом она начала трескаться.

***

Калеб закрыл глаза, чтобы не видеть клубящуюся тьму, и увидел. Король в Красном был окружен полуночным сиянием, словно ореолом. Кожа Темока светилась. Вокруг них, между ними пространство искажалось и порождало лихорадочные сны, ножи и крюки, цепкие когти, цепи и железные сети, колючие щупальца и отвратительные геометрические фигуры.