— Стражи найдут того, кто это сделал, и проверят правдивость твоих слов. — Копил положил зуб в карман мантии. — Но твое положение не изменилось. Ты показываешь мне амулет и утверждаешь, что женщина, которую ты не называешь, носила его, когда проникла на нашу территорию. Ты скрыл этот факт от Толлан и от меня. Я не считаю твои показания убедительными.

— Я говорю правду.

— Мы знаем, что прошлой ночью твой отец был у тебя дома. Мы проследили за ним до твоего дома, а потом потеряли его след.

Змеиные кольца сдавили его сломанные ребра. Он с трудом выдохнул:

— Темок был у меня дома, когда я вернулся вчера вечером. Он сказал мне, что не планировал нападение на Северную Станцию. После этого он ушел.

— Странное заявление.

— Это не заявление. Это послание.

Копил склонил голову набок:

— Что ты имеешь в виду?

— Стражи напали на Темока прошлой ночью. Как они нашли его убежище?

— Анонимный источник.

— Анонимный источник. Который им был нужен, потому что они не могли найти его двадцать лет. Но они выследили его до моего дома. Думаете, он оплошал, спасая свою жизнь? Он хотел, чтобы вы поговорили со мной, потому что я бы сказал, что он не причастен к нападению.

— Почему?

— Потому что я последний, кто поверит в его невиновность.

Копил ничего не ответил.

— На этом алтаре гибли люди, — сказал Калеб. — Мой отец убивал их, и его отец, и все наши предки, сколько я себя помню. Темок лишил жизни своего первого врага, когда ему было семь лет. Если бы Ремесленники не освободили Дрездиэль-Лекс, я бы сделал то же самое. Я бы сражался с ним до тех пор, пока солнце не почернело бы. Поэтому он пришел ко мне и сказал, что невиновен, зная, что я, самый враждебный свидетель, какого он только может найти.

— Ты ему веришь?

— Яне знаю. Он казался искренним.

— Ты лжёшь.

— Я не Ремесленник, но и не террорист.

— Тогда на чьей ты стороне? — спросил Копил.

— На своей собственной.

— Твоя сторона болит.

— Да, — ответил Калеб, поняв, что имел в виду Король в Красном. — Болит.

Копил пересек красный ковер и встал перед Калебом. Он был шести футов ростом, стройный, в алой мантии. От него исходила холодная сила. Его кожа истлела за десятилетия, сухожилия и мышцы рассыпались, сердце превратилось в пыль. Он держался из последних сил. Между ними дул холодный ветер.

— Давай это исправим, — сказал Копил. Тьма хлынула из него, чтобы поглотить весь мир.

Калеб не мог ни пошевелиться, ни убежать. Пять стрел пронзили его грудь, нет, это были пять пальцев, которые не пробили кожу, а прошли сквозь нее, словно погрузившись в водоем, в воду, которая могла чувствовать, думать и кричать. Он открыл рот, и тень проползла мимо его губ, по зубам, спустилась по горлу и обосновалась в легких. Он не мог дышать, но и не умирал, а Король в Красном приступил к работе.

Вторая рука скелета присоединилась к первой в груди Калеба. Она была горячей, как ненависть, и холодной, как любовь. Если бы не тень, заполнившая его рот, он бы стер зубы в порошок и прокусил язык. Его сломанные ребра превратились в два зазубренных осколка стекла. Руки Копила скользили по этим осколкам, сглаживая их и соединяя. Боль нарастала, как в фуге, как вариации на тему агонии.

Музыка стихла. Вернулся свет. Копил убрал руки с груди Калеба. К его костлявым пальцам прилипли кусочки ткани и красные капли. Смертные отбросы дымились, пузырились и сгорали на бледных костях Короля.

Калеб снова мог двигаться. Он потрогал бок и обнаружил, что тот цел.

Король в красном встряхнул руками, словно вытирая их.

— Подними руку. Чувствуешь боль? — Калеб поднял руку и ничего не почувствовал. — Вдохни.

Сладкий воздух наполнил его легкие. Мышцы задрожали, и он снова засмеялся и вдохнул.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто только что пробежал всю дорогу от Рыбацкой долины. Все тело ноет. В животе пусто.

— Поешь сегодня как следует. Вчера ты чуть не убил себя. Я забрал у тебя столько силы, сколько смог, чтобы исцелить тебя, но ты так слаб, словно не ел несколько дней. Сходи сегодня в ресторан. Закажи на троих. Пей побольше жидкости.

Из-под ног Короля в Красном раздался пронзительный, ужасающий визг. Черное стекло разошлось, открыв лестницу, которая спиралью спускалась в пирамиду.

— Иди, — сказал скелет. Калеб попытался сделать шаг, пошатнулся и ухватился за край алтарного стола. Он выровнялся, сделал еще один шаг и успел дойти до середины лестницы, когда его остановил голос Копила.

— Я знаю, каково это, быть на чьей-то стороне, кроме своей собственной.

Король в красном поднял картину в серебряной раме.

— Сэр?

Копил раскрыл ладонь, словно выпуская птицу на волю. Картина взмыла в воздух. Калеб поймал ее и впервые взглянул на изображение: старомодную миниатюру в сепии. У подножия черной пирамиды стояли двое мужчин, обнявшись. Они были молоды, улыбались и явно были влюблены друг в друга. Оба были смуглыми, как дерево магистериума, один ниже Калеба, другой высокий для квечала, ростом не меньше шести футов, худой, с узкими покатыми плечами. У него были черные глаза, а улыбка казалась знакомой.

Худой, подумал Калеб, такой худой, что почти видны кости черепа высокого мужчины.

Копил стоял рядом со столом, рядом с алтарем, положив кости пальцев на залитое кровью стекло. У него были узкие покатые плечи, и улыбка его не изменилась.

— Восемьдесят лет, — предположил Калеб.

— Больше.

— Как его звали?

— Тимас.

— Мне жаль.

— Они забрали его для жертвоприношения Голодным Змеям. — Копил постучал по поверхности алтаря. — Он всё ещё здесь. По крайней мере, его часть. Две или три капли.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Мы все думаем, что мы на своей стороне, пока не приходит время объявлять войну.

Калеб отпустил картинку. Она взлетела и опустилась на стол рядом с Королём в Красном.

— Иди, — сказал Копил, и Калеб спустился в офисное здание, которое когда-то было храмом.

Огненное озеро переливалось красными, синими и оранжевыми бликами. Алаксик, погруженный в раздумья, следил за узорами и цветами, которые создавал жар.

Магма обдувала его лицо, высушивая пергаментную кожу.

— Я мог бы остаться здесь, — сказал он, — пока лава не превратит меня в пыль. Думаю, так было бы лучше.

— Тебе понравится на пенсии, — сказала женщина рядом с ним: Аллесандра, его терпеливая и преданная ученица, его жертва. — А может, и нет, но так будет лучше. Мы все заберем отсюда. Не волнуйся.

— Я шестьдесят лет только и делал, что волновался. — Старик убрал руки с перил и осторожно, словно его кости были сделаны из фарфора, засунул их в карманы. — Со времен Войны Богов. Со времен восстания Скиттерсиллов. Там лежит вся моя жизнь.

— Не волнуйся, — сказала она и сжала его плечо. — Мы закончим то, что начал ты.

Алаксик почувствовал ее силу и задумался о времени, расстоянии и о том, как колеса времени перемалывают великих в пыль.

Спокойный и тихий, он вышел из пещеры.

Стены галереи были увешаны змеями: гадюками и аспидами, кобрами с капюшоном, тонкими коралловыми змеями шириной с палец и анакондами с выпуклым брюхом. Извиваясь, они пожирали друг друга.

Калеб наблюдал за происходящим с близкого расстояния, его нос был в нескольких сантиметрах от колышущейся чешуи. Гремучая змея с ромбовидной пятнистой спиной пожирала садовую змею, а толстая плоскоголовая змея из джунглей южной части Кэт, в свою очередь, заглатывала хвост гремучей змеи. Уши Калеба наполнились шипением.

— Гротеск, — сказал он и поежился. — Не понимаю, что ты находишь в работах Сэм.

— Гротеск, — повторила Тео у него за спиной.

— Я так и сказал.

— Я не то имела в виду. Это название работы. "Городской гротеск".