Алаксик сидел на балконе своей виллы на Драконьем хребте и смотрел на спящий город. Его кожа была тонкой, как пергамент, а кости хрупкими, как веточки. Он сидел в кресле, словно осенний лист или оболочка цикады, и ждал. Он поднес к своим тонким губам дымящуюся кружку с чаем, втянул горячую жидкость в рот и заставил себя проглотить.

— Ты нехорошо выглядишь, — сказала тень, отделившаяся от балюстрады.

Старик устремил взгляд на чай и на его отражение: на отблески звездного света, пламени свечи рядом с его креслом, на призрака, в котором он не узнавал себя.

— Ремесло, — прохрипел он, — не вознаграждает долгой и здоровой жизнью, если человек хочет, чтобы эта жизнь когда-нибудь закончилась. Я не позволю себе навеки застрять в теле скелета.

— Настоящая смерть не покажется тебе приятной. — Тень приблизилась. Пламя свечи выхватило из темноты бугрящиеся мышцы, массивные кулаки, черные глаза, шрамы, которые светились на темной коже. — Ты предатель по отношению к богам и людям. Демоны с нетерпением ждут твою душу.

— Рад снова тебя видеть, Темок. — Его голос дрожал и срывался. — Я рад, что ты получил мое письмо.

— Так и было. Что тебе от меня нужно?

— Провести ночь перед затмением с другим жрецом. Разве это слишком много?

Темок замешкался на краю освещенного пространства.

— Возможно.

— И, возможно, я не так сильно боюсь грядущего мира, как ты думаешь, — сказал Алаксик и сделал еще один глоток отвратительного чая. Его лицо исказилось, и он поставил чашку на маленький столик. — Завтра кольцеобразное затмение. Первый за сто с лишним лет. Окклюзия на пятнадцать минут. В прежние времена это был бы настоящий праздник.

— Жрецам пришлось бы потрудиться. Боги бы славно повеселились. И Змеи тоже.

— Да. — Алаксик указал на чайник и стоящую рядом с ним пустую чашку. — Выпей со мной в память о том, что было.

Темок посмотрел на чай и чашку, из которой пил Алаксик. Наконец он пожал плечами, налил себе чашку, поднял её к луне и кончиком пальца стряхнул три капли.

— Вода в пустыне, — сказал он.

— Славный дар.

Они выпили.

— Знаешь, мы последние, — сказал старик. — Остальные сошли с ума, умерли или томятся в тюрьме.

— Да, — ответил Темок.

— Ты собираешься принести жертву?

— Я пролью свою кровь. — В голосе Темока сквозило отвращение.

— Этого недостаточно.

— Конечно, недостаточно. Я бы похитил Ремесленника, провёл ритуал и вырвал его сердце, но после событий на Станции Залива у меня не было возможности обустроиться на постоянной базе, чтобы всё спланировать. За нами повсюду следят Стражи. Мне бы не понадобился никакой план, будь в моём распоряжении один из великих алтарей, но их осталось немного, и за всеми ведётся наблюдение.

— Значит, старые времена уходят в прошлое, — сказал Алаксик. — Так и должно быть. Впереди нас ждут новые времена.

— Старые времена не уйдут, пока я жив.

— И пока жив я, — сказал Алаксик, сухо посмеялся и постучал по чайнику. — К счастью, мы оба не слишком дорожим этим миром.

Темок посмотрел на свою пустую чашку и выругался.

— Прошу прощения за обман. — Алаксик осушил свою кружку. — Я подумал, что так будет лучше. — Мы с тобой, два последних жреца старого Квечала, ушли. Жизнь принадлежит тем, кто моложе нас.

Шрамы Темока обожгло. Он отшатнулся и выронил чашу из онемевших пальцев. Он хотел убежать, но ноги его не слушались. Старик поднял палец. В ночном воздухе затрещало колдовство.

Ухмылка Алаксика стала шире. В его груди зашуршало дыхание. Над головой закружились звезды. Темок оскалился. Лунный свет резанул его по коже. На лице Алаксика и Темока выступили капли пота. Их взгляды встретились, и мир между ними повернулся, как ключ в замке.

Шелест листьев стих, и Алаксик неподвижно рухнул в кресло.

Темок, пошатываясь, добрался до балюстрады и прыгнул вниз, приземлившись в отчаянном кувырке, от которого камни и гравий покатились вниз по склону. Позади него раздался крик: слуги обнаружили, что Алаксик мертв.

Темок подполз к кусту, согнулся пополам, и его вырвало. Его рвало четыре раза, и каждый раз он жадно хватал ртом воздух. Его нервы были как колючки ежевики, впившиеся в кожу. Дрожащими пальцами он схватился за пояс, нащупал кожаный мешочек, отмеченный священными символами, и достал из него зеленый нефритовый диск, слабо мерцавший в лунном свете.

Диск раскрошился в его зубах, как фарфор. Он разжевал его до состояния песка и заставил себя проглотить. Песок обволакивал его горло и застывал в желудке, как лед.

Через некоторое время дрожь утихла, и колючки исчезли. Пошатываясь, он поднялся на корточки.

Позади него завыли охотничьи собаки.

Он побежал.

Калеб тонул во снах о пламени, смерти и похоти. Он падал с неба, растянувшись в ленты, которые в блаженной агонии парили в воздухе. Он был башней, падающей на невидимого врага. Тела ударялись о камень и распадались на отдельные конечности, словно связки хвороста, упавшие с высоты. Кожа пузырилась на костях, и сами кости горели.

В пещере в самом сердце мира две спящие змеи извивались в предвкушении трапезы. Их пасти раскрылись. Длинные, как дороги, языки высунулись наружу, чтобы ощутить вкус сернистого воздуха.

Он лежал, парализованный, под опускающимся ножом. Когда лезвие пронзило его плоть, он узнал женщину, которая держала его в руках.

— Мэл, — выдохнул он и проснулся, кашляя. Он приподнялся, но тут же рухнул на податливую поверхность океана.

Океан. Боги, дьяволы и все, что между ними. Он спал в открытом океане. Он медленно открыл глаза, преодолевая сопротивление уставшего тела.

Над головой висело молочно-полуночное небо. На востоке забрезжил рассвет. Он со стоном сел и обнаружил, что лежит на воде один и без одежды. Его одежда лежала в нескольких футах от него: брюки, рубашка и куртка были сложены рядом с ботинками, в которые он засунул носки. Должно быть, Мэл сложила их перед тем, как уйти.

Он не задавался вопросом, куда она ушла, и не винил ее за то, что она ушла: что бы они сказали друг другу, проснувшись на Пакс? Обычные фразы вроде "я хорошо провел вчерашний вечер", "может, сварить кофе?" и "давай повторим это как-нибудь" казались неубедительными и неискренними. Боги, неужели он видел акулу? Что было на самом деле, а что во сне? Его воспоминания жаждали реальности и смешивались, как краски.

Синяки покрывали его ребра, ноги и руки в три ряда, их размер и расположение соответствовали остроте акульих зубов. Значит, акула была настоящей. Судя по царапинам на спине и отметинам в форме полумесяца от человеческих зубов на руке и плече, Мэл тоже была настоящей.

Возясь со шнурками, пуговицами и пряжками, он оделся и встал. День для затмения выдался великолепный: голубое небо без единого облачка. Первые лучи восходящего солнца заиграли на Дрездиэль-Лексе. На воде не было ни одного корабля. Утро портил лишь тонкий столб дыма, поднимавшийся над башней на Станции Залива.

Стой.

Из разрушенной башни поднимался дым. Остров ничем не отличался от других островов, на которых не было Ремесла, призванного защищать его.

Прямо перед ним, ничем не защищенная, лежала Станция Залива. Он перешел на бег трусцой, и с каждым его шагом по океану расходились волны. Он споткнулся о собственные волны и упал. Через несколько минут боль в лодыжке утихла, и он снова смог встать. Последние полмили до острова он преодолел, хромая.

В сумерках перед ним предстала картина катастрофы. Черная башня была разрушена от вершины до основания. Из песка и травы торчали груды обломков, среди развороченной земли и сломанных деревьев валялись обломки каменной кладки. Разрушенные стены обнажили внутренние помещения башни: расколотые офисные кресла, опрокинутые столы для совещаний, разбитая доска с разлетевшимися на куски схемами.