— Обычно его скрепляют с помощью защитного колдовства, но, похоже, Копил от него избавился. Рви его. Если не получится, попробуй поджечь. Вот, дай я…

— Нет, — сказал Темок.

Тео заскребла ногами по полу, и Калеб поднял голову, чтобы посмотреть, не споткнулась ли она.

Темок стоял позади неё, обхватив её шею локтем. В её глазах читался ужас. Она царапала руки отца, его ладони, его лицо. Её рот раскрылся, чтобы вдохнуть. Шляпа упала на пол. Она запрокинула голову, но Темок сжал её ещё сильнее.

Её глаза закатились, и она обмякла в руках отца.

Калеб бросился на Темока.

Отец развернулся быстрее, чем Калеб успел моргнуть. Его кулак описал размытый полукруг.

Мир погрузился во тьму.

Темок посмотрел на своего поверженного сына и покачал головой. Он был храбрым мальчиком, который вынес на себе отца, вырос, пока не стал мужчиной, и только материнская рука направляла его.

Он был слаб, но он жил во времена слабости. Войны Богов содрали с мира кожу и повесили его на кресте. Сильные падали, а трусливые процветали. Неудивительно, что поколение Калеба впало в отчаяние и пошло на компромисс. Неудивительно, что дети войны пили и предавались блуду, играли в азартные игры и танцевали, а после долгих пьяных дней, переходящих в ночь, задавались вопросом, почему их жизнь кажется бессмысленной.

На поясе у Темока висел обсидиановый нож. За семьдесят лет он дважды пользовался этим лезвием. В возрасте десяти лет, во время посвящения в жрецы, он вырезал на своей груди знаки богов руками, скользкими от крови, которую нанесли ему учителя. Второй раз это случилось в ту ночь, когда в Скиттерсилле поднялись баррикады, он склонился над своим сыном и вырезал те же символы на его теле.

Темок никогда не задумывался о своей цели. Его целью было острие этого ножа.

Он опустил сына на пол рядом с Тео и повернулся к королю в Красном. Круглый череп Копила блестел. Шесть десятилетий назад из этого ухмыляющегося рта вырывались раскаты смеха, когда он разогнал жрецов квечал и разбил их богов. Он пронзил Темока ледяным шипом и оставил его корчиться в муках.

Темок поставил ногу на череп и надавил. Кость не поддалась.

Он наступил на нее. Кость отскочила от пола, но не раскололась. Он взревел и прыгнул на череп обеими ногами, но тот зазвенел, как железный, и он отшатнулся. Тени на лице Копила насмехались над ним.

Луна разорвала солнечный круг. Время для мести еще придет, позже. Ему нужно было спасти целый мир.

Темок поднял на руки подругу своего сына, девушку, которая никогда не знала мужского прикосновения, служанку алтаря, жертву, признавшуюся, что готова умереть. Он положил ее на алтарь.

Он склонил голову, выхватил нож и запел.

***

Мэл и луна открыли рты и выдохнули огонь. Луна раздулась и потемнела, поглощая солнечное тело. Мэл тоже поглотила пламя и преобразилась.

На землю упали тени. Она творила свое колдовство, воздействуя на спящие разумы Змей. Они шептали ей из глубины своих снов. Они знали ее имя. Наступило затмение, и звезды призвали их на битву.

— Идите, — прошептала она, берясь за поводья Змеев. — Настал ваш час. Пробудитесь и станьте моим оружием.

Земля задрожала. Здания заходили ходуном, пирамиды затряслись. Последовал еще один толчок, сильнее первого.

— Просыпайтесь, — приказала она. — Солнце умирает. Звезды кружат, как голодные стервятники, и пожирают свет, истекающий из его оболочки. Когда оно меркнет, они сияют.

Выходите.

На поверхности земли воцарилась тишина. Мэл резко открыла глаза.

Под панцирем мира Змеи зашевелились, потянулись и пробудились.

***

Балам рассмеялся, когда произошло первое землетрясение. Другие протестующие кричали, стоя в задних рядах толпы на бульваре Сансильва перед "Панцирем Кэнтера". Это были новички в городских беспорядках. Хозяева и Стражи Дрездиэль-Лекса использовали свою власть, чтобы подавлять сопротивление. Они сотрясали землю и сжигали небо, чтобы посеять страх, но редко убивали. Закаленные в боях протестующие дрожали только при виде когтей коатлей и молний. Или же они ничего не боялись, потому что оружие Ремесленников двигалось быстрее, чем могли уследить человеческие глаза и услышать человеческие уши, а бояться его, значит жить в постоянном страхе.

Балам не боялся. Десятилетия бега по скалам и участия в беспорядках выжгли из него все эмоции.

И если это не было планом Стражей и земля дрожала сама по себе, что ж, Дрездиэль-Лекс, город на краю океана, и иногда земля содрогается под его тяжестью. Толпа надвигалась на него, километры потных тел, воняющих мясом, кожей и яростью.

— И это все, на что вы способны? — крикнул он в небо, в сторону пирамиды, укрытой за щитом.

Когда произошло второе землетрясение, он уже не смеялся.

***

Коренные породы и утрамбованная земля не остановили Змей. Ползя вверх, они прогрызали туннели, которые обрушивались, когда они проходили по ним. Земля содрогалась. В окнах небоскребов билось стекло. Башни кренились и наклонялись. Только пирамиды стояли крепко: они были построены так, чтобы пережить весь мир.

Сансильва рассекала Дрездиэль-Лекс с востока на запад. Иностранцы часто задавались вопросом, зачем древние квечалы проложили такую широкую дорогу через центр города. По Сансильве редко ездили, и мало кто из горожан пользовался этой дорогой, жрецы жили на территории своих храмов.

Они задавались этим вопросом, исходя из ложных предпосылок. Дорога была построена не для людей.

***

Второе землетрясение началось так же, как и первое: земля содрогнулась, мужчины и женщины закричали от страха и боли, но толчки не утихли, а, наоборот, усилились. Балам и его товарищи натыкались друг на друга. Они метались, как пена, и это тоже было нормально, но сквозь их крики Балам услышал еще один звук, высокий скрежещущий каскад, который раздавался отовсюду и царапал его по черепу.

Сначала он не мог понять, откуда доносится этот звук, но когда раздались крики, он увидел: с небоскребов и пирамид вокруг сыпались осколки стекла. Разбитые оконные рамы падали с трясущихся башен. Прозрачные лезвия ножей сверкали в лучах заходящего солнца. Они рассекали плоть. Крики стихали, уступая место новым. Со всех сторон к Баламу прижимались тела: десять тысяч человек одновременно устремились к центру бульвара Сансильва, подальше от стекла и крови.

Это были не Стражи. Они не стали бы разрушать здания, которые поклялись защищать. Для них недвижимость была священна. Над головами кружили коатли, их крылья быстро взмахивали, а челюсти разевались в панике.

Коатли ничего не боялись, ни огня, ни смерти, ни трясущейся земли. Никакое землетрясение не заставило бы их взвыть. Но если это были не Стражи и не землетрясение, то что же тогда происходило?

Стоны и крики сменили темп и тональность, становясь все громче и выше. Горячий ветер ударил Баламу в лицо, и толпа снова содрогнулась, на этот раз толкая его не к центру дороги, а вперед, к смертоносной синей границе "Панциря".

Он развернулся, пытаясь выплыть из толпы, и увидел огонь.

***

Асфальт пылал, как тлеющие угли. Мал метался в огне, в жажде. Она боролась с тяжестью каменного сна. Воздух плавился, превращаясь в плазму. Внизу с криками разбегались демонстранты.

В былые времена на крышах толпились зеваки, рискуя рассудком, чтобы посмотреть на происходящее.

Бегущие протестующие думали, что землетрясения и пожары, это месть Ремесленников.

Скоро они поймут.

В мире есть тайны, которые внушают больший страх, чем человеческое Ремесло.

Смола вспучилась, пошла рябью и лопнула. Из расплавленного потока вырвался раздвоенный огненный язык и исчез в тупом жерле диаметром в сотню ярдов. Два глаза, горящих белым пламенем, вспыхнули на огромном лице в форме стрелы. Аквель обнажила клыки размером с дерево. Тысячелетние жертвы взирали на нее с бриллиантов, покрывавших ее глотку, лица квечал, застывшие в агонии. Она взревела, как вулкан.