Ему нужна была кровать или удобный диван. Утром Тео устроит ему взбучку за то, что он заявился без предупреждения, но ее квартира была ближе к офису, чем его собственная, и он припрятал в ее шкафу одежд, да, клубную, но из нее можно было бы что-нибудь надеть на работу.

Он вставил ключ в замок и повернул ручку.

Свет ударил ему в глаза, и на какое-то мгновение он растерялся, подумав: Хорошо, Тео еще не спит. Он вошел в гостиную.

Через тридцать секунд раздался визг, и он, зажмурившись, выскочил в коридор. Дверь за ним захлопнулась. Его щеки горели. Из квартиры доносились громкие женские голоса. Он ждал, не открывая глаз, пока слова Тео не прозвучали с окончательной решимостью, и другая женщина, ругаясь, не скрылась в спальне.

Защелка повернулась, и дверь открылась.

— Теперь можешь смотреть, — сказала Тео.

Она завернулась в пушистый белый халат, волосы сбились в копну на лбу. Комптон проскользнул между ее босыми ногами и слизнул пот с ее лодыжек. За левым плечом Тео Калеб увидел блондинку в одних белых хлопковых трусах, которая, пошатываясь, вошла в единственную спальню в квартире и захлопнула дверь.

— Она вроде ничего, — неубедительно сказал он. Тео не ответила. Он попытался снова: — Извини. Я пойду.

— Что случилось?

— С "Ярким Зеркалом" ничего не вышло. Там была девушка, и она разбудила Цзиметов. Мне нужно рано быть в офисе, но я хочу выспаться. Надеялся, что смогу воспользоваться твоим диваном. — Я и не знал, что ты им пользуешься, подумал он, но вслух ничего не сказал. — Прости. Глупая идея. — Он не хотел идти домой. — Надеюсь, я ничего тебе не испортил.

Она вздохнула.

— Ты ничего не испортил. Скорее наоборот.

— Мне жаль.

— Не переживай. Сэм эмоциональная натура. Она художница. Утром с ней все будет в порядке. Диван твой, если хочешь.

— Не стоит.

— Я не могу позволить тебе брести обратно в ночь, как полузадушенному щенку. Я скажу ей, что ты один из моих идиотов-кузенов или что-то в этом роде. Не заставляй меня пожалеть об этом.

— Уже поздно, — сказал он, но она уже повернулась к нему спиной.

Он лежал в темноте на диване Тео, выключив свет, и смотрел на жуткие кубистические пейзажи, украшавшие ее гостиную. Над диваном висела панорама битвы при Дрезедиэль-Лексе: горящие пирамиды, разорванное небо, копья пламени и льда, тела, пронзенные серпами лунного света, сражающиеся боги и Ремесленники, изображенные яркими мазками. В одном углу картины был изображен Темок, сражающийся в одиночку с Красным Королем, прежде чем пал.

Калеб закрыл глаза. Цзимет возвышался над ним, тянясь к холодным звездам. Комптон впился когтями в его ногу. Калеб перевернулся на бок. Кожа заскрипела.

Он погрузился в сон, утопая в черном море.

Сны о ножах и крови на камне разбудили Калеба в это суровое утро, когда за окнами Тео уже светило солнце, а шея затекла. Он с трудом поднялся с белой кожаной кушетки, словно человек, выбирающийся из ада, и, пошатываясь, направился в ванную, потирая рукой шрамы, покрывавшие его торс.

После долгого душа он, весь в каплях, прошагал по ковру в гостиной Тео к шкафу в прихожей. Его костюм для ночного клуба, строгий серый костюм с белой рубашкой, вполне сойдет, если не надевать ярко-красный жилет, гетры и галстук. Вчерашние туфли были побиты, но вполне пригодны для носки. По дороге он отдаст их в чистку и заодно найдет зубную щетку.

В кладовой Тео он нашел миску поленты и два яйца, которые он взбил. На столе, за которым он сел завтракать, лежала записка, написанная ее четким почерком.

Я бы сказала, что можешь позавтракать, но знаю, что ты уже поел.

Увидимся на работе. Дверь за тобой закроется.

Кстати, Сэм в бешенстве. Неудивительно. Я постараюсь вернуть ее расположение, но ты, по крайней мере, должен мне кофе.

Подпись была в виде заглавной буквы "Т", написанной такими глубокими штрихами, что на толстом пергаменте остались вмятины.

На настенных часах было 9:47. Калеб наспех позавтракал под мрачными взглядами кровожадных картин, вымыл тарелку и сковороду и поспешил уйти, вспомнив о том, что оставил шляпу на кофейном столике Тео, только когда за ним закрылась дверь.

***

Дрездиэль-Лекс заключил его в свои грохочущие объятия. Повозки, кареты и фургоны заполонили улицу перед домом Тео. Водители кричали на пешеходов, лошадей и других водителей, словно изобретательными ругательствами и угрозами можно было прорвать затор. Коатли, жужжащие оптеры, аэробусы и простые воздушные шары парили в плоском голубом небе.

Над городом царила жара, сухая, всепроникающая, словно взгляд бога или дыхание горна. Все склонялись перед жарой: здания падали ниц, а люди бродили почти обнаженными под палящим солнцем. К этому часу Ремесленники, банкиры, брокеры и все остальные, кто одевался для работы, уже благополучно укрывались в офисах с кондиционерами. Актеры, студенты и работники ночной смены разгуливали по улицам в шортах, легких рубашках, мини-юбках, туниках и пончо без рукавов. Калеб поймал себя на том, что смотрит на длинные голые ноги трех молодых женщин, идущих по тротуару, и закрыл глаза. В его памяти всплыла резкая улыбка: женщина, Мэл.

Он купил в газетном киоске на углу газету за два таума, довольно дешево, но голова у него разболелась от того, что он потратил хоть немного душевной субстанции. Должно быть, это похмелье. Накануне вечером он выиграл приличную сумму в душевной субстанции, так что в банк можно не ходить еще неделю. В газете не было новостей о водохранилище "Яркое Зеркало", и это хороший знак. Король в Красном не контролировал прессу напрямую, но нужно было следить за тем, чтобы новости о таком кризисе, как с водохранилищем "Яркое Зеркало", не распространялись.

Калеб прошел два квартала до станции аэробусов и сел на следующий дирижабль, идущий в центр города. Автобус двигался на запад и север, огибая небоскребы и пролетая под ними, в сторону 700-го квартала Сансильвы, где восьмидесятиэтажные пирамиды возносились к солнцу.

Конечно, после Освобождения там уже не поклонялись солнцу. И все же пирамиды впечатляли.

Дымка в воздухе рассеялась, и небо приблизилось к земле. Ремесленники и Ремесленницы черпали силу в звездном и лунном свете, хотя могли питаться и солнечным светом, а также светом свечей, костров и живых существ. Дым и выхлопные газы от городских повозок, фабрик и кухонных плит не мешали простому, повседневному Ремеслу, но Община из квартала 700 не терпела, чтобы кто-то вмешивался в их темную и тонкую работу. Они выжигали небо дотла.

В разгар зимы, когда дождь смывал пот с лица города, а по переулкам неслись бурные реки, солнце по-прежнему светило на квартал 700. По ночам колдовские облака окутывали бедные районы, Скиттерсил, Стоунвуд, Мониколу, Сентрал и Фишерменс-Вейл, отражая свет обратно на землю, так что в темной Сансильве даже самые тусклые звезды были на виду у голодных Ремесленников.

Калеб вышел из автобуса за полквартала до штаб-квартиры Королевского колледжа, обсидиановой пирамиды на Сансильва, 667. У входа стояли протестующие из Истинной Квечаль, скандировали и размахивали плакатами: "НЕТ ДЕМОНОВ В НАШЕЙ ВОДЕ. БОГИ НАС ЗАЩИЩАЮТ. НЕТ ВОДЫ БЕЗ КРОВИ". Половина из них была одета в современную одежду : брюки, рубашки и юбки, а другая половина в наряды, которые даже отец Калеба счел бы нелепо традиционными: белые платья, отороченные серебряным шнуром, у женщин и хлопковые килты у мужчин. Их обнаженные торсы без шрамов были покрыты красными глифами Квечаль. За толпой наблюдали четверо Стражей в черных униформах, скрестив руки на груди. Солнечный свет отражался от их значков и серебристых лиц.

Когда Калеб подошел ближе, проповедник, стоявший на импровизированной трибуне, указал на него скрюченным пальцем и закричал:

— Беги отсюда! Здесь ходят предатели, предатели крови, предатели Богов и своего рода!