Он выдохнул. Либо это, либо дом.

— Ты поднялся по социальной лестнице, — раздался за его спиной голос, глубокий, как земная твердь.

Калеб закрыл глаза, стиснул зубы и начал считать про себя до десяти и обратно на квечельском, высоком квечельском и общекатианском. К тому времени, как он закончил (четыре, три, два, один), вспышка гнева сменилась знакомой тлеющей яростью. Он впился ногтями в ладони. Идеальное завершение идеального дня.

— Привет, пап, — сказал он.

— Либо так, либо ты бросил свой крысиный домик в Долине и живешь за счет друзей, пока они тебя не выгнали.

— Это был долгий день, я работал о поздна

— Тебе не стоит работать допоздна.

— Да, — сказал Калеб. — Не стоит. И не пришлось бы, если бы ты перестал пытаться убивать людей.

— Я не понимаю, о чем ты.

Калеб обернулся.

В темноте за уличными фонарями возвышался Темок. Он был сложен не так, как другие люди: торс в форме перевернутой пирамиды, руки такие же толстые, как ноги, шея плавно переходила в плечи. Его кожа была похожа на черный вырез, подсвеченный сияющими серебристыми шрамами. Те же тени, что окутывали его тело, скрывали черты лица, но Калеб узнал бы его где угодно: последний из Рыцарей-Орлов, верховный жрец Солнца, Избранный Древних Богов. Бич Ремесленников и здравомыслящих жителей Дрезедиэль-Лекса. Беглец. Террорист. Отец.

— Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь о "Ярком Зеркале"?

— Я знаю это место, — сказал Темок. — Что там произошло?

— Не прикидывайся дурачком, пап.

— Я ни в чем не прикидываюсь.

— Цзимет проник в водохранилище. Нам повезло, что они убили охранника до того, как сегодня утром вода пошла по трубам. Иначе там уже были бы тысячи тварей, которые заползали бы людям в рот и пронзали их изнутри.

Темок нахмурился.

— Думаешь, я бы так поступил? Сблизился бы с демонами, подверг бы опасности город?

— Может, и нет. Но твой народ мог бы.

— Мы боремся за свои религиозные права. Мы сопротивляемся угнетению. Мы не убиваем невинных.

— Чушь собачья.

Темок опустил голову.

— Мне не нравится твой тон.

— А как насчет того, что пять месяцев назад вы устроили засаду на Красного Короля?

— Твой… босс… убил Кета, Повелителя морей, на его собственном алтаре. Он насадил богов на дерево молний и смеялся, пока они корчились от боли. Он заслуживает семнадцатикратной мести. Я, последний жрец старой веры. Если я не отомщу, кто отомстит?

— Вы напали на него средь бела дня, с громом, молниями и зажигательными гранатами. Погибли люди. Он выжил. Вы знали, что так и будет. Никто из тех, кто может убивать богов, не сдастся так просто. Вы лишь причинили вред невинным.

— Никто из тех, кто работает на "Красный Король Консолидейтед", не может считаться полностью невиновным.

— Я работаю на "Красный Король Консолидейтед", пап.

Над головой пролетел аэробус. Свет из его окон падал на мостовую, чередуя яркие полосы с тенями. В этих полосах проступало лицо Темока: выступающая челюсть, нависшие брови, темные глубокие глаза, такой же широкий нос, как у Калеба. Единственными признаками его возраста были седина на висках и глубокие морщины на щеках и лбу. Никто в Дрездиэль-Лексе не мог сказать, сколько лет Темоку, даже его сын: когда боги пали, он был крепким молодым рыцарем, то есть ему было по меньшей мере восемьдесят. Он заботился о выживших богах, и те поддерживали его молодость и силу. Он был единственным, кто у них остался, и на протяжении двадцати лет они были его единственными спутниками.

Калеб отвернулся. Глаза у него горели, во рту пересохло. Он потер лоб.

— Послушай, прости. Ночь была долгой. Я не в лучшей форме, то есть мы оба не в лучшей форме. Ты говоришь, что не имеешь никакого отношения к "Яркому Зеркалу"?

— Да.

— Если ты лжёшь, мы это выясним.

— Я не лгу.

Скажи это маме, хотел сказать он, но не стал.

— Зачем ты здесь?

Отец Калеба был похож на статую, настолько мало он двигался. Он был похож на барельеф в одном из храмов, где молился до начала Войны Богов, где молился, резал себе руки и ноги и мечтал о том, как однажды вырвет сердце из груди человека и скормит его Змеям.

— Я беспокоюсь за тебя, — сказал он. — Ты поздно возвращаешься. Мало спишь. Играешь в азартные игры. — Калеб уставился на Темока. Ему хотелось рассмеяться или заплакать, но ни одно из этих желаний не взяло верх, и он ничего не ответил. — Тебе нужно лучше следить за собой.

— Спасибо, пап, — сказал он.

— Я беспокоюсь за тебя.

Да, подумал Калеб. Ты беспокоишься за меня в эти последние часы перед наступлением ночи, когда пытаешься разрушить всё, что мы, те, кто работает в этом городе, строим днём. Ты беспокоишься за меня, потому что жрецов больше нет, а что делать детям в наши дни, когда нет надёжных профессий, связанных с ножами, алтарями и истекающими кровью жертвами?

— Нас двое таких, — сказал он и добавил: — Послушай, мне нужно идти. Через четыре часа у меня работа. Давай поговорим об этом позже?

Нет ответа.

Он повернулся к отцу, чтобы извиниться или обругать его, но Темока уже не было. С океана на Кровавую улицу подул ветер, и в ночи захлопали оброненные газеты, серые звери, состарившиеся в тот же миг, как были свёрнуты.

— Ненавижу, когда он так делает, — сказал Калеб, ни к кому конкретно не обращаясь, и, хромая, перешёл улицу и направился к "Дому семи звёзд".

***

У Тео была квартира на седьмом этаже, угловая комната, которую она купила на свои душевные силы. В тот день, когда она подписала договор, она в честь этого события выпила полгаллона джина вместе с Калебом.

— Это моё. Не отца, не матери, не семьи. Моя душа, мой дом.

Когда он заметил, что формально она всё же часть семьи, она швырнула в него салфеткой и обозвала ублюдком.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Все мои кузены зависят от денег. Ни у одного из них нет даже подобия карьеры. Они живут в этих проклятых пляжных домиках на побережье или мотаются по всему миру на деньги отца: три недели нюхают кокаин с голой спины восемнадцатилетнего парня в одном из безымянных портов к югу от Сияющей империи, месяц пялятся на разумные ледяные скульптуры в царстве Кощея. Обедают в Искаре, ужинают в Камлаане, развлекаются в Квартале удовольствий в Альт-Кулумбе, и всё это не по заслугам. Это место моё.

В её голосе звучала ярость.

— А то, что твоё, — невнятно ответил Калеб, — моё.

— Я повешу на стены самые нелепые картины, поставлю полку с односолодовыми виски и отполирую столешницы так, что в них будет отражаться всё вокруг. Ни одна книга не будет стоять не на своём месте, ни одна картина не будет висеть ровно.

Она тоже была пьяна.

— Можно мне заходить?

— Можешь заглядывать ко мне время от времени, когда у меня будут вакханалии и разгулы. — Она посмотрела на него сверху вниз, как императрица со своего трона. — Взамен, если меня не будет в городе по делам, ты должен кормить Комптона, — она имела в виду своего кота, коварного трехцветного кота.

— Конечно, — сказал он и взял протянутый ею ключ.

Он прислонился к стене лифта и смотрел, как цифры на табло сменяют друг друга, пока не остановились на седьмом этаже. В его голове роились мысли: Темок, отец, бунтарь, убийца, святой. Богиня шептала ему на ухо. Кровь. Звёзды отражались в тёмной воде. Всё вокруг погрузилось в безмолвную бескрайнюю ночь, ночь после гибели мира.

Ночь в его сознании сияла чернотой. Мэл выгнулась перед ним, словно клинок.

Звон лифта отвлек Калеба от созерцания океана ее глаз и вернул в коридор, устланный белым ковром и увешанный тусклыми картинами, написанными маслом. На тиковых столиках, украшенных декоративной бронзой, стояли вазы с шелковыми цветами. Калеб прошаркал по коридору и стал рыться в карманах пиджака в поисках ключа Тео.

Его мысли были полны хаоса, крови и огня, когда он вставлял ключ в замок. Хаос, кровь и огонь,; наводнение, яд, бунт, разрушение. Мэл не казалась язвительной, но кто тогда был язвительным? Зачем ей было задерживаться в "Ярком Зеркале", если она не была в этом замешана? Ей следовало сбежать, как только она увидела Стражей. Возможно, она надеялась, что ее защитит акульий зуб. Слабая защита, ведь Калеб мог ее видеть. С другой стороны, у Стражей не было таких шрамов, как у Калеба.