Она повернулась к груде искореженного металла, закрыла глаза и нахмурилась.

Он оставил ее за работой и занялся своими делами.

Около трех часов они прервались на короткий обед. Рубашка Калеба промокла от пота. Мэл сняла куртку и закатала рукава. Ее руки дрожали, когда она подносила флягу к губам. Она разрывала мясо зубами. Они ели молча. Когда Калеб доел только половину своего обеда, Мэл вернулась к работе.

Позже он вспоминал тот день как череду образов, в основном связанных с Мэл: она стояла на коленях на стальном помосте, очерченном кругом Ремесла, и лезвием ножа вырезала из него стальную платформу. Она сняла тело Аллесандры с паутины, очистила провода от крови и плоти и заменила мертвую женщину холодным железным кольцом. Мэл прислонилась к консоли, ее трясло. Платок, повязанный на голове, не давал поту стекать на глаза.

Пять часов спустя, обгоревшие на солнце и измученные, они отошли в сторону, чтобы оценить проделанную работу. Станция была очищена от человеческих останков, а паутина Аллесандры восстановлена. Из пультов управления смотрели разбитые хрустальные экраны. Из сломанных панелей торчали шестеренки, рычаги, потрепанные провода и мистические схемы. Но когда Мэл сказала:

— Все готово.

Калеб не стал с ней спорить.

Заходящее солнце отбрасывало на воду длинную тень от станции, а вместе с ней и их тени: Стражей, Калеба и Мэл.

— Работает? — спросил Калеб. Это были первые слова, которые он произнес после обеда.

— Нет. — Она быстро взмахнула рукой. — Теперь все работает.

Поначалу казалось, что ничего не изменилось: все застыло в неподвижности, и Калеб гадал, починила ли Мэл станцию вообще или же она сломалась после смерти Аллесандры и весь день рисовала бесполезные линии на металле. Он молча ждал. Четвёртая переступила с ноги на ногу. Калеб сунул руки в карманы, и звук ткани о кожу показался ему громче плеска волн.

Громче, потому что волн не было.

Воды Озера Семи Лисьтев были гладкими и ровными, как стекло, от горизонта до горизонта, и отражали вселенную, пылающую закатным огнем. У Калеба перехватило дыхание. Малейший выдох мог разбить это совершенное зеркало мира, а вместе с ним и сам мир.

А потом раздались крики.

Сначала он почувствовал их нутром, но они становились все громче и пронзительнее, заполняя его уши, бессмысленная ярость толпы скиттерсиллов, ярость, граничащая с отчаянием. Крики доносились отовсюду и ниоткуда одновременно, нарастая по мере захода солнца.

Мэл не опускала рук. Стражи не шевелились. Они стояли на страже.

Заходящее солнце проливало кровь на воду. С окраин мира подкрадывалась ночь. Появились первые звезды, точечные раны на небе, из которых расползалась тьма. На запястьях Мэл, вокруг ее пальцев и под воротником горели глифы.

Калеб чувствовал крики зубами.

Когда небо стало темно-фиолетовым, как королевская мантия, он увидел свет в озере.

Фосфоресцирующие рыбы, подумал он, или невидимые существа, слишком маленькие, чтобы их можно было разглядеть. В детстве в глубоких пещерах один из проводников его матери показал ему подземных угрей, чья кожа отливала зелёным сиянием.

Он ошибался.

В воде корчились боги.

Звёздный свет опустился на Озеро Семи Листьев и разветвился, превратившись в дрожащие разноцветные шипы. На свету метались фигуры: люди, олени, волки, змеи, мыши, большекрылые птицы, скорпионы все они извивались, как пойманная рыба. Самый маленький из них был в три раза больше станции "Семь Листьев".

Из их открытых ртов доносились крики.

Он вспомнил, как в Дрездиэль-Лексе рассказывал Красному Королю, что местные духи озера Семи Листьев усмирены. Он сказал это без тени эмоций, потому что так было написано в отчёте.

Калеб упал на колени, уткнувшись в металлический пол. Он хотел заткнуть уши руками, но заставил себя опустить их и открыть глаза. Он бывал на Северной Станции, видел богов, погребённых заживо и истязаемых. Эти существа и в подмётки не годились богам: это были остатки духов, низшие божества, которые росли вместе с племенами, когда-то кочевавшими по этим горам. Когда племена умирали или уходили, их боги оставались, питаясь крохами удивления и памяти, едва осознавая происходящее.

Но они были достаточно сознательны, чтобы понять, когда кто-то пришёл, чтобы забрать их землю и воду. Достаточно сознательны, чтобы сражаться. Достаточно сознательны, чтобы представлять угрозу, а Дрездиэль-Лекс не терпел угроз.

Мэл дважды хлопнула в ладоши. Загрохотали машины, и Ремесло заиграло свою музыку сфер. Водяная завеса, отражающая всё вокруг, как ртуть, сомкнулась над Калебом и Мэл, над Стражами и станцией "Семь Листьев", закрыв им вид на озеро и мучающихся в нём существ. Над ними вода сомкнулась, образовав сужающийся круг диаметром в сто футов, пятьдесят, двадцать пять. В центре круга мерцала красная звезда. Круг сомкнулся, отсекая крики, словно лезвие гильотины. Вода заслонила лунный свет, звезды, небо и озеро, погрузив станцию в бескровный сумрак. В воздухе пахло дождем и горелым металлом.

Калеб понял, что все еще стоит на коленях. Он поднялся, опираясь на стоявший рядом стул. Мэл пошатнулась рядом с ним.

— Это боги, — сказал Калеб. — Им больно.

— Они не боги. Не совсем. И когда кто-то приходит, чтобы унять боль мира, эти существа могут принять облик, как и все мы. А тем временем в Скиттерсилле, Сансильве, Стоунвуде, Норт-Ридже, Сентрале и Вейле будет вода, которую можно пить. — Она повернула колесо на ближайшем алтаре, и в полу открылся люк, за которым обнаружилась лестница, ведущая вниз, в недра станции. — Я иду спать. — Она медленно поднялась на первую и вторую ступеньки, но на третьей силы покинули ее, и она прислонилась к стене. — Тебе тоже стоит отдохнуть.

Она скрылась из виду. Закрывающаяся дверь заглушила стук ее шагов. Калеб остался один на палубе с надзирателями. Какое-то время он смотрел на свое отражение, искаженное в воде, и прислушивался. Он ничего не слышал. Он к этому привык.

Он последовал за Мэл в темноту.

Станция "Семь листьев" не была рассчитана на комфорт. Под землей, между медленно вращающимися ремесленными кругами и гудящими ловителями душ, архитекторы "Каменного сердца" в качестве запоздалой мысли предусмотрели несколько пустых комнат для персонала станции. Стражи поделили между собой четыре помещения. Калеб выбрал холодную кровать в комнате с письменным столом, несколькими фотографиями семьи покойного и шахматной доской с задачей на ходы конем. Он взглянул на доску, но не стал размышлять над задачей. У него и своих забот хватало.

Мучаясь от мысли о том, что ему придется спать в поту трупа, Калеб разобрал кровать и застелил ее свежим постельным бельем. Он лег, чтобы отдохнуть, но сон не шел. Ему снилось, как из перерезанного горла хлещет кровь и вода, пульсируя в такт работе машин, осушающих озеро.

Наконец он встал, надел ботинки и куртку и вышел из комнаты, так и не решив шахматную задачу. Пройдя через лабиринт коридоров, он нашел кладовую Стражей, налил себе стакан холодной воды, собрал на тарелку рис, мясо и тортильи и потащил все это обратно в извилистые коридоры.

Не было никакой тайны в том, где спит Мэл. Когда Калеб и Стражи последовали за ней в подземную часть станции, они обнаружили, что все двери, кроме одной, с надписью "Кабинет управляющего", сделанной крупными печатными буквами, открыты.

Дверь по-прежнему была закрыта. Калеб постучал, подождал и услышал ее приглушенный голос:

— Уходи.

— Я принес тебе еду. Ты не пришла на ужин.

— Я не голодна.

— Я не ради тебя. Что, если на обратном пути погода испортится и меня выбросит из корзины? Я хочу, чтобы ты была достаточно сильной, чтобы поймать меня.

— Кто сказал, что я тебя поймаю?

Он открыл дверь и вошел.

Кабинет управляющего был больше остальных комнат, но все равно небольшим. В нем стоял загроможденный книгами шкаф, письменный стол, прикроватная тумбочка и большая кровать.