— Это убийство! Это убийство, когда ты вырезаешь у человека сердце, даже если делаешь это по велению бога.

— Отлично. Но то, что я только что сделала, тоже было убийством. Когда мы грешим, мы проливаем кровь, чтобы искупить свой грех. Так меня учили родители.

— Значит, они были сумасшедшими.

Он произнес эти слова, не успев их обдумать: они всплыли в его сознании, скользнули по позвоночнику в легкие, пропитали воздух и вырвались наружу. Глаза Мэл расширились, а губы плотно сжались. Калеб открыл рот, чтобы сказать что-то, что угодно, извиниться или объясниться.

Свет богов померк, и было уже слишком поздно.

Комнату наполнила ночь. Огромная рука схватила его и швырнула, как камень. Он ударился о стену, а может, о пол или потолок. В голове у него все перемешалось. На грудь давил груз в тысячи миль воды. Ребра хрустнули, и он с трудом мог дышать.

— Ты не имеешь права так говорить.

Она говорила. Хорошо. Раз она заговорила, значит, не убьет его сразу.

Кровь и серебро, подумал он, когда это стало возможным?

Он вспомнил, как она стояла над ним, словно богиня, на границе Скиттерсилля. Божества убивают тех, кто следует за ними. Он открыл рот, но с его губ сорвался лишь сухой хрип.

— Мои родители были хорошими людьми, — ее голос стал якорем в его кружащемся мире. — Они были верны своим убеждениям и не злы, но они были хорошими. Они выступили против Красного Короля во время восстания в Скиттерсилле и пали. И сгорели. Моя мать умирала целую неделю.

Он пытался сопротивляться ее колдовству, но руки не слушались, шрамы не реагировали. В ушах стучала кровь. Легкие жаждали воздуха.

Восстание было делом рук его отца. Когда Темок решил пойти по своему пути, за ним всегда следовали глупцы. Они утверждали, что это мирная демонстрация, и поначалу так и было, но шли недели, и его контроль над толпой ослабевал. На десятый день какой-то идиот бросил камень, ребенок погиб, и в дело вступили Стражи.

Не было ни боевых порядков, ни героической борьбы. Те, кто сопротивлялся, пали.

Калебу было десять лет. Мэл не больше двенадцати.

Когда тела остыли, Король в красном публично призвал к миру, и Темок стал врагом государства.

Отца Калеба уже ушёл, оставив только шрамы.

Калеб тоже, в каком-то смысле, стал сиротой восстания.

Родители Мэла сгорели заживо на улицах Скиттерсилля. Никакая вода не смогла бы потушить это пламя, и их тела никогда не обратятся в пепел.

Мэл тоже черпала силу в своих шрамах.

— Мне жаль, — сказал он, и перед его глазами замелькали черные пятна, чернее черного.

Тяжесть спала с его груди, и тьма устремилась в дыру в сознании Мэл. Он обмяк, но, хотя его ноги были словно из натянутой и рвущейся резины, он не упал.

Мэл стояла между ним и богами, бледная, как полумесяц. Высасывающая тьма забрала что-то и у нее.

— Жаль, — сказала она. — Да. — И добавила, — Тебе лучше уйти.

Он слепо потянулся к двери, открыл ее и попятился, не отрывая от нее взгляда. Он хотел что-то сказать, но слов не было.

По мере того как он отступал, она уменьшалась в размерах. Когда он переступил порог ее комнаты, она была размером со статую. Еще три шага, и она стала размером с идола.

Дверь захлопнулась, он развернулся и побежал.

Снег выпал в Дрезедиэль-Лексе в первый и последний раз, покрыв тела людей и богов, разбросанные по улицам. Там, где снег падал на огонь, он шипел и превращался в пар. Падающий бог одной взметнувшейся рукой расколол грани пирамиды, и обломки засыпали широкую аллею внизу. В пятнистом небе пылали ярость и скорбь.

Окровавленный Алаксик брел по гибнущему городу. Холодный воздух обжигал горло. Боль от ран в груди, руке и ноге пронзала его, не давая думать. На рассвете он поскакал в бой на пернатом змее, благословленном богами. Змей лежал мертвый в двух кварталах от него, а сам Алаксик был измотан.

— Привет, Алаксик, — произнес кто-то у него за спиной.

Голос был глубоким и знакомым, но чуждым для этого времени и этого места. Алаксик обернулся так быстро, как позволяли его раны.

На дороге между горящими телами двух полубогов стоял скелет в красном костюме. При нем не было никакого оружия, кроме чашки с кофе.

Снег не падал в кофе и не скапливался на мантии скелета.

— Что ты делаешь в моих снах? — спросил Алаксик.

— В данный момент, — ответил скелет, — я размышляю о том, почему из всех мест и времен, которые ты мог бы выбрать для своих снов, ты выбрал Освобождение Дрезедиэль-Лекса. Это был не самый лучший твой час.

— Это была благородная борьба.

— Вы сражались с нами, и мы вас разгромили.

— Вы осадили и блокировали нас. У нас не было выбора.

— Ваши люди вырвали сердце у моего возлюбленного. Как ты думаешь, что должно было произойти после этого?

— Я не принимал участия в принятии этого решения.

— Как показало расследование, иначе мы бы замуровали тебя в скале, заперли в коридорах твоего собственного разума или привязали к какой-нибудь горе, где есть регенерирующая печень и орёл, который любит фуа-гра. — Мимо пробежала группа стрелков, направлявшихся в никуда. — Так зачем же ты вернулся сюда? — спросил Копил. — Ты были священником, но стал Ремесленником. Ты не контролируешь свои сны. Ты отказываешься использовать свою душу в качестве рычага давления, хотя это означает, что ты не переживёшь конец существования той глыбы мяса, которую называете своим телом.

— Ремесло, — ответил Алаксик, — это инструмент. Не все из нас позволяют своим инструментам управлять нашей жизнью.

Копил отпил кофе.

— Расскажите мне о Озере Семи Листьев.

— Я слышал, там были проблемы.

— Один из ваших сотрудников сошёл с ума. Убил всех на станции.

— Ужасно, — сказал Алаксик. — Не знаю, что бы я сделал на твоем месте. Хорошо, что я на пенсии.

— Правда?

— Рад?

— Что на пенсии?

Он выдохнул облачко пара в морозный воздух.

— Ты следил за мной последние несколько месяцев, Ты и твои шпионы. Что я делаю?

— Пьёшь чай и читаешь.

— Я пью чай и читаю. Я не строю планов, не пледу интриги. Я хочу, чтобы старый мир вернулся, не больше твоего.

Над их головами пролетел крылатый змей, пронзенный стрелами света. Он взвизгнул и рухнул на мостовую, разлетевшись на кровавые куски.

— И все же ты до сих пор грезишь о старых битвах.

— А ты за пять десятилетий так и не простил меня за то, что я выжил в этой. Ты злился из-за моего успеха в Тайных школах. Ты был против решения Стражей освободить меня после восстания Скиттерсиллов. Ты строил козни против меня, пока я строил "Каменное Сердце", и отобрал его у меня, когда появилась возможность.

— Ты был бунтарем. Анархистом.

— Я популист. — Он посмотрел на небо, где Ремесленники, облаченные в боевые машины, разрывали богов на части. Небесная кровь смешивалась со снегом. — По крайней мере, я лишь грежу о старых битвах, — сказал он. — А ты все еще в них участвуешь.

На мир опустилась ночь. Когда Алаксик снова поднял глаза, Короля в Красном уже не было.

Калеб покинул Озеро Семи Листьев вскоре после рассвета в сопровождении двух Стражей. Он сказал Четвёртой, что Король в Красном хочет получить отчет об их успехах, а Мэл останется до прибытия подкрепления. Это была не совсем ложь. Мэл могла бы его остановить, но она этого не сделала.

Они взлетели, когда первые лучи солнца коснулись длинной плоской поверхности озера. Сон преследовал Калеба всю ночь, подкрадываясь из самых темных уголков его сознания. В его беспокойных снах мелькали остропальцые дьяволы, демоны с его собственным лицом, пожирающие плоть кричащих богов.

Он прикрыл глаза от утреннего солнца, откинулся на спинку гондолы и задремал.

Коатль нес его на юг. Озеро сменилось водопадом, а затем полноводной рекой. Каждые несколько миль из леса выступали каменные круги, в центре которых было темно и сыро. На сером граните светились серебряные глифы. Стоячие камни тянули воду из Озера Семи Листьев на юг, чтобы утолить жажду его города. Вскоре шум водопада стихнет, а река превратится в ручей.