Ее сестра тоже вырвалась на свободу, и они восстали вместе, жилистые, сильные, голодные. Они возвестили о пришествии конца света.
***
Город содрогнулся. Старейшины дрожали, когда кошмары вырывались из гнилых досок их памяти. Сумасшедшие выкрикивали молитвы на высоком квечальском, хотя и не понимали слов, слетавших с их губ. В больничных палатах пациенты, годами хранившие молчание, открывали рты, чтобы произнести:
— Да будут они благословенны.
В Скиттерсилле горящее здание обрушилось на трехлетнюю девочку, но не причинило ей вреда. Верный скакун Стража рухнул с неба мертвым, и напарник Страж бросился к нему, чтобы спасти от кровавого падения.
От Фишерменс-Вейл до Моникилы, от шоссе Пакс-Кост до Стоунвуда цзиметы взорвался. В фонтане отеля "Моникола" чудовище из воды и черного льда разбилось вдребезги. Демоны размером с насекомых лопались, как волдыри. Они бежали от приближения еще более страшных чудовищ.
***
В детстве, когда бабушка Балама в прохладные сухие зимние дни упивалась кукурузным пивом, она рассказывала ему истории о древних богах и героях. Кроме них, он не знал никаких священных символов и песнопений, кроме тех, что повторяли перед игрой в улламал. Но он узнал змеевидные кольца над Сансильвой, чешуйки размером с дом, скользкие, как вода, если бы вода горела, выше пирамид, достаточно высокие, чтобы поглотить солнце или вновь зажечь его, извергая раскаленную лаву из своих раздвоенных языков. Сияющие всеми цветами радуги и ни одним из них, с сердцевиной из белого, как алебастр, камня: Аквель и Ахаль, величественнее богинь, свирепее демонов, первые дети мира. Он едва не застыл от благоговения и изумления, и если бы это произошло, то он бы погиб. Толпа увидела Змей, и что бы они ни поняли, узнали ли они их, сочли ли порождениями Ремесла или вырвавшимися на свободу демонами, они знали, что нужно бежать. В отчаянии они бросились прочь от Змей: по переулкам и в раскачивающиеся на ветру здания, невзирая на град осколков. Но большинство бежало по пути наименьшего сопротивления, по бульвару Сансильва, и людской поток унес Балама к "Панцирю", в небытие.
Балам пробирался сквозь толпу, напрягая мышцы, натренированные десятилетиями бега по скалам и еще большим количеством лет, потраченных на обучение бегунов. В пятидесяти футах впереди стояла каменная статуя какой-то одетой в мантию богини Искари, брешь в людском потоке. Пятьдесят футов могли оказаться и милями. Он протискивался между людьми, бил мужчин в живот, вырывался из цепких рук и пробирался к статуе.
Его обдало жаром, по рукам побежали струйки пота, то ли от взгляда Змей, то ли от их далекого дыхания.
Ноги болели. Чей-то локоть пришелся ему в глаз и разорвал кожу. Кровь потекла по лицу. Он зарычал и стал пробираться еще упорнее, цепляясь ногами за булыжники, отчаянно стараясь не потерять то небольшое сцепление с поверхностью, которое удерживало его на земле и защищало от топота и дергающихся ног.
Вокруг него умирали мужчины и женщины. Они бежали от Змей, как муравьи от луча увеличительного стекла. Тех, кто медлил, давили или сжигали.
В воздухе пахло паникой и кислым потом.
Осталось десять футов. Целая вечность. Он не мог преодолеть это расстояние. Он мог сосчитать свои раны и слабости: сломанный палец, который он вывихнул, когда женщина, с которой он дрался, сдвинулась влево, а не вправо. Кровь в глазах. Спина, искривленная из-за многолетних пробежек по крышам. Сорок лет в застое.
К черту толпу. К черту Стражей, которые кружат над местом разрушений. Может, у него ничего и не выйдет, но еще одно мгновение он будет в воздухе.
Шесть футов. Он оторвался от земли, но вместо того, чтобы позволить толпе нести его вперед, схватился за плечи людей, которые толкали его, и подтянулся, перевалился через них, через их тела, сквозь лес рук и голов, совершив последний прыжок скалолаза...
Не хватило. Он приземлился в футе от свободного пространства вокруг фонтана. Его вес прижал лежащих под ним людей к земле, но другие навалились на него, на них, и потащили его обратно. Он взревел от отчаяния и потянулся к каменной богине Искари, чтобы задушить ее, обещавшую победу.
Его схватила чья-то рука, стальная хватка, тонкая, но неумолимая, скала на пути прибоя.
Он рванулся с силой, способной расколоть камень, и рука разжалась. Он упал, тяжело дыша, в тени статуи рядом со своей спасительницей, женщиной, даже не квечалькой: светлые волосы в спутанных косах, шрам на виске. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса, и она хватала ртом воздух, как лошадь после спринта. Он тоже. Он ругался, проклинал и плевался.
— Спасибо.
Она кивнула.
— Балам, — сказал он и постучал себя по груди. Он не мог поднять руку, чтобы протянуть его ей.
— Сэм, — сказала она. А вокруг них мир продолжал рушиться.
***
Мэл металась, кружилась, пойманная в ловушку внутри Змеев.
— Остановитесь, — сказала она на Высоком квечальском, а затем на Низком: — Остановитесь.
Змеи покачивались, сияя ярче умирающего солнца. Мэл зависла на уровне круглых хрустальных глаз высотой в сто футов. Ее кожу обжигало жаром. Пот стекал по лицу — жертвенный пот, пот связанной женщины, которая видит нож. Чешуя Змеев звенела, шипела и потрескивала, когда воздух пытался охладить их, но не мог.
Они ждали ее.
На лице Мэл появилась улыбка.
Змеи дернулись, и ее улыбка померкла.
Из пирамиды в Сансильве, 667, донесся запах жертвоприношения. Змеи почувствовали его, и Мэл тоже.
Темок. Других жрецов, которые могли бы принести жертву, не осталось. Алаксик убивал их одного за другим на протяжении десятилетий, с помощью яда, клинка и магии. Темок должен был стать последним. Но каким-то образом ему удалось сбежать и добраться до алтаря с жертвой.
Неважно. Она сожжёт его на троне власти.
Она полетела вниз по Сансильве к пирамиде, жертве и победе. Змеи ползли за ней.
***
Море, так назывался мир, качающийся, перекатывающийся, вращающийся. Море, и Калеб плыл по нему под женщиной, которая смеялась, как нож, и целовалась, как сталь. Его боль поднималась к солнцу, подобному пылающему кольцу в небесах: выжженному солнцу, священному солнцу.
Калеб последовал за болью вверх, к свету.
Он моргнул, глядя на серую арку хрустального купола. Его голова раскалывалась от боли. То же самое происходило с его рукой, рёбрами и всем остальным телом.
В воздухе витали благовония.
— Кет, Повелитель Моря, Экчилти, Создатель Солнца, Семя Камня, принимающий подношения. Близнецы отдали себя, когда умер их отец, солнце. Да, они отдали себя, вскормили Змей своей кровью и плотью из сердца. В невинности своей они вскормили их, и мы сохраняем невинность в память о них.
Это были слова на языке квечал, обращённые к божеству, с глагольными формами и окончаниями, характерными для жрецов. Голос принадлежал Темоку.
Калеб вспомнил: удар по голове, руку Темока на шее Тео, ярость и страх в её глазах, когда она обмякла.
Его зрение прояснилось.
Темок склонился над алтарём, повернувшись к Калебу спиной. Тень шелковистыми волнами стекала по его коже, окутывая его с головы до ног, словно жреческие одеяния.
В изголовье и изножье алтаря горели кучи благовоний из копала. В одной большой руке Темок держал обсидиановый нож с крючкообразным лезвием.
С кончика ножа и из пасти горгульи на алтаре капала кровь.
Мир Калеба похолодел и утратил краски.
— Отпусти меня!
Тео. Она еще жив. Боги. Темок обескровил ее перед жертвоприношением.
— Каждый возраст призван отдавать себя, — нараспев произнес Темок. — Мы, счастливчики, призваны отдавать свои сердца.
Калеб поднялся. Его отец раскачивался в экстазе, словно жрец. Тео лежала на алтаре, раскинув руки и ноги, закованные в обсидиановые кандалы. Она вырывалась и выкрикивала ругательства. Кровь текла из ее левого запястья по бороздкам на стекле и капала из пасти алтаря в кофейную чашку.
Калеб искал оружие, но ничего не находил. Король в Красном больше тяготел к древней магии, существовавшей еще до начала времен, чем к мечам и шпагам. В беспорядке, царившем в кабинете, тоже не было ничего полезного. Книги, слишком маленькие, чтобы ими можно было нанести урон. Стулья слишком тяжелые, чтобы их можно было поднять или швырнуть. Темок сгреб со стола Копила все лишнее, чтобы освободить место для Тео: бумаги, кофейную кружку, фотографию Копила и его мертвого возлюбленного.
