Ой, да какое там описание! Так, общие фразы, но спорить я, естественно, не стала. Появилось чёткое ощущение, что если и не всю легенду, то уж особенности внешности главных героев Данька точно сам выдумал. Точнее — приплёл наши. Ну, а мне что — подыграть что ли сложно?

— Замечал за собой склонность к сочинению песен? — правильнее было бы, конечно, поинтересоваться к сочинению баек, но я ж делаю вид, что в легенду поверила, так что…

— Ну не то чтобы склонность, — смутился вдруг Данька, — но кто из нас в юности не баловался подобным?

— Серьёзно? — поразилась я искренне.

Отчего-то вот именно Данька за сочинением незамысловатых стишков к таким же песенкам, — а какие ещё обычно по юности пишутся? — представлялся с трудом. Сыграешь мне что-нибудь из своего?

— Давай как-нибудь потом, — беззаботно отмахнулся Данька, но предательский румянец на щеках выдал его с головой. И совершенно внезапно его смущение отозвалось во мне волной такой щемящей нежности, что у меня аж дух захватило.

— А сейчас..? Ты же зачем-то принес гитару? — с трепетом прислушиваясь к практически забытым ощущениям, растерянно спросила я.

— А сейчас это будет чужая песня, но тебе, надеюсь, понравится.

Данька потянулся за гитарой, и уже через мгновение в заливистое пение птах, сухое потрескивание веточек в костре и тихие всплески воды весьма гармонично вплелись первые аккорды незнакомой мне мелодии. А когда к этому всему присоединился ещё и Данькин неожиданно сильный голос, то я даже рот от удивления приоткрыла. Казалось, ветер, только что ласково шуршавший в листве, и тот разом смолк, словно тоже сражённый его необыкновенными вокальными данными.

Я же почему-то уверенная, что Данька ограничится просто игрой на гитаре, теперь не в силах была оторвать от него восхищённого взгляда. А он, так же неотрывно глядя мне прямо в глаза, пел с таким чувством, будто выступал, как минимум, в концертном зале перед тысячной аудиторией. Ну или так, будто один-единственный слушатель в моём лице значил для него больше, чем могла бы значить эта многочисленная аудитория. Или, как вариант, так, словно сам пережил всё то, о чём говорилось в песне.

А песня, естественно, была о любви. Причём о несчастливой. «Она ушла, и эту боль ты не забудешь никогда» пел Данька, и я верила: не забудет. Слова же «Любовь даётся только раз и навсегда, да навсегда она одна» неприятно кольнули ревностью. Ведь если моё предположение о том, что ему самому довелось прочувствовать всё, о чём поётся, правильное, то значит единственная любовь в его жизни уже случилась. И это не я.

Впрочем, дальше было что-то про то, что и эта боль пройдёт, и, возможно, появится новая любовь. Тут бы мне обрадоваться появившейся надежде, но я вопреки всякой логике испытала разочарование. Вот такая я: большая, а в сказки всё ещё верю. Особенно в сказку о вечной любви.

— Конфетка, ты что — плачешь? — потянулся ко мне Данька, когда последний аккорд стих, и, отставив гитару в сторону, нежно провёл по моей щеке, словно и впрямь желая стереть слезинку.

Кто — я?! Надо же: а ведь щека, и правда, мокрая. Сморгнув непрошенную влагу ещё и с ресниц, я улыбнулась.

— Не подозревала, что ты умеешь петь, да ещё и так!

— Знаешь, Конфетка, не хочу об этом даже думать, но если бы вдруг ты когда-нибудь от меня ушла, то такую боль я бы точно никогда не забыл и сильно сомневаюсь, что смог бы полюбить снова. И уж точно новая любовь, случись она всё-таки, не сумела бы затмить те чувства, которые я испытываю к тебе сейчас.

Он посмотрел на меня тем самым — проникающим прямо в душу взглядом, — и все доводы моего разума, успевшие промелькнуть в голове, показались нелепыми. Да, то, что он только что сказал, — не более, чем проявление юношеского максимализма. К тому же, я ведь совсем недавно радовалась, что он обошёлся без клятв и лживых заверений, и вот теперь сижу, развесив уши, в груди разливается сладкая волна, а губы сами так и расползаются в счастливой улыбке.

— И вот что я подумал, Конфетка, — словно мне было мало впечатлений от уже произнесённых им слов, продолжил Данька: — Ты станешь моей женой?

Его взгляд был серьёзен, и отводить его, равно как и отступать он явно не собирался.

— Дань, — начала было я, но он перебил:

— Подожди, Конфетка.

С этими словами он извлек из кармана бархатную коробочку красного цвета, а я затаила дыхание. Он открыл её, и я отметила, что находящееся внутри колечко похоже на золотое. Только камешек был не прозрачным, а бордовым.

— Это рубин, — пояснил Данька. — Не фамильное, конечно, но, по-моему, тоже красивое. Так что, Конфетка, ты выйдешь за меня?

В то время, как мне хотелось завопить «Да!» и броситься ему на шею, я ограничилась лишь тем, что растерянно пробормотала:

— Дань, да я даже фамилии твоей не знаю.

— Мартиньяни, — спокойно сказал он.

— Что? — на всякий случай переспросила я.

Если это фамилия, то, надо заметить, весьма красивая.

— Меня зовут Даниэль Мартиньяни, — подтвердил Данька.

А сочетание ещё лучше. Впрочем, Эльза Мартиньяни будет звучать не хуже.

— Дань, а если оно мне по размеру не подойдёт? — глядя на кольцо, и, отчего-то отчаянно робея, поинтересовалась я.

Взгляд Даньки стал задумчивым.

— Конфетка, мне кажется или ты нарочно тянешь время? Нужно примерить, тогда и узнаешь. У меня глаз-алмаз. Должно подойти. Так что — примеришь?

А что? Может и положиться на судьбу? Окажется впору, значит выйду замуж, а нет, так появится повод отказаться. Я вздохнула. Детский сад, конечно.

Но как ещё поступить, если и согласиться хочется и здравый смысл подсказывает, что для подобных предложений рано. И ладно бы без кольца. На словах-то и сейчас можно было бы сказать «да». А Данька, главное, молодец такой! «Примеришь?» — спрашивает. Но ведь, если он наденет мне кольцо на палец, то вроде как будет считаться, что я приняла его предложение. Да и пускай. Кольцо ведь помолвочное, а не обручальное.

Не сомневаясь больше, я протянула Даньке правую руку, и его лицо тут же озарила такая счастливая улыбка, что только ради того, чтобы её увидеть, и то стоило согласиться. Данька надел мне кольцо и, что интересно, оно действительно оказалось мне как раз.

— А если бы не подошло? — любуясь блеском рубина в свете костра, всё-таки не удержалась, спросила я.

— Какое-нибудь бы да подошло, — любуясь в свою очередь на меня, пожал плечами Данька.

В смысле какое-нибудь? У него их ещё и несколько что ли? То есть считать помолвку несостоявшейся из-за неподходящего размера кольца, варианта вообще не было?

Надо бы Кристинке позвонить, похвастаться. Как-никак я теперь невеста принца, а значит и сама без пяти минут принцесса. Тем более если события и дальше будут развиваться столь же стремительно, то кто знает, останется ли у меня такая возможность? Вот как возьму да как махну за будущим мужем в Иномирье — это название в обе же стороны работает, да? А оттуда связаться с подругой уже не получится.

Ну, а если серьёзно, то к чему, и правда, такая спешка, что Данька даже покупкой кольца заморочился? И, кстати, если придерживаться его же легенды — не той, что про дракона, а той, что про него самого, то откуда столько денег? Предполагаемая сумма уже ни в какой самый щедрый аванс от Игнатьича не вписывается. Да и с какой бы такой радости? А вот в версию о тщательно заготовленном заранее спектакле — очень даже. В общем, как бы не пришлось мне пожалеть о своём решении…

Вот только что делать с влюблёнными, и такими честными, Данькиными глазами? Да и как бы я ни старалась отыскать выгоду, которую он может преследовать в общении со мной, выходило, что из самого ценного у меня — я сама. Хотя земля на моём — пусть и небольшом — участке тоже чего-то да стоит.

Может мои сомнения отразились как-то на лице, потому что Данька, снова становясь необычайно серьёзным, вдруг произнёс:

— Тебе не придётся пожалеть, Конфетка. Ты мне веришь?