Вскоре Данька, прихватив-таки полотенце, отбыл в баню вслед за уже ушедшим туда Иваном Игнатьевичем.

Не засекала время, но по моим ощущениям вернулся он где-то минут через сорок — раскрасневшийся и довольный. Передал мне слова благодарности от Игнатьича и заверения в том, что тот всегда к моим услугам. Если нужно куда отвезти или ещё что-то понадобится, он, мол, с радостью поможет.

Я кивнула, а Данька, глядя на меня с каким-то непонятным предвкушением, неожиданно поинтересовался, готова ли я. Поджав губы, я осторожно уточнила к чему. Пусть только попробует сделать мне какой-нибудь пошлый намёк! Но Данька, одарив меня своей открытой, обезоруживающей улыбкой, развёл руками:

— К бане тебя отнесу.

Ишь ты какой деликатный. Не в неё, главное, а только лишь к ней. Чтобы, видимо, как раз ничего такого не подумала.

И всё-таки это лишнее. У него на руках слишком спокойно, чересчур уютно и просто сверх всякой меры хорошо. У меня и раньше были опасения по этому поводу: привыкну, привяжусь к нему — и что потом? А теперь это уже и не опасения, а твёрдая уверенность. Как говаривала порой мамуля: «Чужая шуба — не одёжа, чужой мужик не надёжа»! Воспоминание о романтической сцене с его участием весьма ожидаемо испортило уже успевшее выровняться настроение.

— Дань, я не инвалид. Вполне способна добраться сама, — с прохладцей в голосе отрезала я и, отложив телефон, поднялась с вызывающе независимым видом.

Книгу к этому времени я-таки успела дочитать, и в ней по законам жанра всё, конечно же, закончилось хорошо. Жаль, что в жизни — во всяком случае моей — эти законы не работают.

— Знаю, Конфетка, что можешь, — почему-то грустно вздохнул Данька. — Но сама ты будешь долго. Думаешь, я не видел, как ты хромала, когда мы вернулись? — и помолчав, словно раздумывая, говорить ли следующие слова, закончил как-то уж совсем потерянно: — А я честно говоря успел проголодаться.

М-да. А он хитрец, оказывается. Если бы начал сейчас заливать что-нибудь в духе того, что на улице уже стемнело, и он беспокоится, как бы я не споткнулась и не повредила еще больше ушибленную ногу, я бы хрен повелась. А так он вроде как бы и не обо мне заботу проявляет.

Хотя может это вовсе и не тактический ход, чтобы я расслабилась и потеряла бдительность? Может его собственный желудок и впрямь интересует больше?

— Так, а проблема-то в чём? — невольно улыбнувшись — что ни говори, а выглядел он сейчас не просто мило, а как-то даже и трогательно — спросила я. — Тебе вовсе необязательно меня дожидаться. Я не обижусь, если ты поешь без меня.

— Без хозяйки не буду, — неожиданно заартачился Данька. — Ладно, Конфетка, если тебе принципиально самой мучиться, то ничего страшного — я подожду.

И таким кротким взглядом меня одарил: мол, видишь, какой я покладистый: ни на чём не настаиваю. И, разумеется, дождусь тебя, раз ничего другого не остаётся, попутно стоически перенося муки зверского голода.

Вот и что ты с ним делать будешь? Можно, конечно, было бы сначала поужинать, а потом уже отправляться в баню, но я сейчас вроде как ещё и не хочу. Я-то в отличие от него печеньками перекусила. И что теперь: через силу впихивать в себя на самом-то деле обалденно вкусный гуляш только лишь для того, чтобы не дать Даньке мне помочь? Ну такое.

— Ладно, неси, — дала своё царственное дозволение я.

Судя по тому озорному блеску, коим тотчас загорелись его глаза, схитрил-таки паршивец — ну да чего уж теперь?

Возле бани, аккуратно опустив меня на землю, Данька, — разумеется, с самым невинным видом — поинтересовался, через сколько минут меня «забрать».

Посчитав, что полчаса мне будет за глаза и за уши, я — с таким же — предложила ему явиться минут через сорок пять-пятьдесят.

Однако моя хитрость в отличие от его, не удалась: когда я в махровом халатике через двадцать минут выскользнула на улицу, Данька уже вовсю прогуливался туда-сюда мимо входа.

— Ты вообще отсюда уходил? — с подозрением оглядев его с головы до пят, спросила я.

— Конечно, Конфетка. Я сходил домой, поставил разогреваться ужин, а потом решил выйти подышать свежим воздухом.

Ага, а у дверей в баню этот воздух, видимо, по-особенному свеж.

— Дань, я покурю. Ты не против? Можешь пока на стол накрывать, чтобы быстрее было, — стараясь, чтобы голос прозвучал естественно, сказала я, когда он донёс меня до крыльца.

На самом деле не так уж сильно я хотела курить, чтобы не потерпеть лишние минут пятнадцать, пока не поедим.

И нет — я вовсе не хотела потянуть время из вредности. Просто вдруг невмоготу стало ощущать и дальше тепло его сильных рук, чувствовать особенный запах кожи, испытывать заставляющее бешено биться сердце нарастающее с каждой секундой желание.

Меня и так уже кажется потряхивает, ещё немного и Данька заметит. И даже воспоминание о сцене в парке не в силах утихомирить это желание. Слишком — слишком давно у меня не было отношений. Ну и дура потому что.

— Я бы тоже покурил. Или ты хотела побыть в одиночестве? — низким и в этот момент мне почудилось, что до невозможности сексуальным голосом проговорил он.

Блин. Ну хоть на лавку меня усадил, тем самым избавив от своей буквально уже сводящей с ума близости. Голос у него, видите ли, сексуальный! А может у кого-то просто воображение чересчур разыгралось? Обычный у него голос — обычный!

Курили молча, но ровно до того момента, пока Данька, совершенно внезапно, не выключил у крыльца фонарь.

— Зачем? — тут же напряглась я.

Ожидала, что он сейчас полезет целоваться — говорю же, воображение разыгралось. В действительности Данька лишь абсолютно безмятежно произнёс:

— Конфетка, заметила, какое сегодня небо звёздное?

Когда бы я успела? Когда обняв его за шею руками, уткнулась в неё же носом? Так я бы тогда начало третьей мировой пропустила бы — не то, что какое-то там небо.

Впрочем про какое-то это я погорячилась. Усыпанное звёздами, словно корона короля — драгоценными камнями, небо и правда выглядело завораживающе.

Залюбовавшись им, не сразу заметила, что каким-то чудесным образом моя рука уже оказалась в Данькиной. Так, а это ещё что за произвол? Всё, не могу больше! Я, конечно, ничего ему предъявлять не собираюсь, но…

Руку я довольно резко выдернула.

— Знаешь, Конфетка, я должен тебе кое в чём признаться, — вздохнул Данька. — Не могу больше обманывать ни тебя, ни себя, — он помолчал, очевидно, собираясь с духом и наконец закончил: — я влюбился. — Ещё помолчал и спросил: — А ты?

Я уставилась на него в недоумении. Что — я?! В полутьме он вряд ли мог разобрать выражение моего лица, но каким-то образом всё же считал его верно, уточнив:

— Ты разделяешь мои чувства? Хоть немного?

Хм. Чего-то он вроде совсем берега попутал. С какой бы это радости мне разделять чувства к его девушке?! Я её и видела-то раз в жизни. К тому же я вообще категорически против однополой любви!

— Зачем тебе моё мнение? — довольно холодно поинтересовалась я. — Тебе моё одобрение что ли нужно? Так я её толком и не разглядела.

— Кого? — растерянность в голосе Даньки прозвучала на удивление искренне.

— Ну ту, о ком ты говоришь, — внешне я пожала плечами довольно безразлично, но вот внутри… ураганом моих эмоций, наверное, можно было бы снести к чертям весь наш посёлок.

— Так я о тебе говорю, — ещё более «искренне» поразился Данька.

Ни хрена не поняла.

— А девчонка, с которой в больничном парке обнимался, не будет против, что ты мне такие признания тут делаешь?

Блин! Я всё же сказала ему это, да ещё и так ядовито, будто меня это задевает. Будто я ревную. Фу-фу-фу на себя!

— Обнимался? Когда? — по очертаниям силуэта я поняла, что Данька напрягся.

— Сегодня, — уже жалея, что не сдержалась, процедила я.

— То есть сегодня я в парке прямо на территории больницы обнимался с какой-то девушкой? — зачем-то переспросил он. — Ты уверена?