Он был бережен, внимателен до невозможности, будто каждый миг проверял, не слишком ли горячо, не слишком ли близко. Его сила больше не пугала — наоборот, казалась чем-то родным, защитным. В его руках я чувствовала себя живой — по-настоящему живой.

Когда буря наконец стихла, он остался рядом, не отпуская, просто держа в объятьях. И я не чувствовала тревоги. Только покой и негу. Каэр наконец немного отстранился, чтобы взглянуть мне в глаза, и в его взоре светилось то, что я никогда не видела прежде — тёплое, почти растерянное счастье.

— Ты точно не жалеешь? — спросил он тихо.

— Ни на секунду, — прошептала я, и улыбка сама коснулась губ.

Он выдохнул с облегчением и снова прижал меня к себе. Мы ещё долго сидели у камина, обнявшись. Я слушала, как потрескивают дрова, а он водил пальцами по моей руке, как будто запоминал каждую её линию. В этот момент всё, что было между нами — недоверие, страх, осторожность, прошлые жизни — перестало казаться преградой.

Утро перед балом было странно тихим. Я долго стояла перед зеркалом, вновь разглядывая красное платье и вспоминая вчерашний вечер. И всё же в груди тревожно стучало — не от платья, а от мысли, куда мы идём.

Для меня это был первый официальный приём в Грейвенхольде, а для Каэра… возвращение. Пять лет прошло с тех пор, как он расплавил целый флигель во время эксперимента, а затем демонстративно ушёл работать на собственных условиях. До сих пор шептались о том, что его исследования опасны, а ассистенты бегут или сгорают. И вот теперь он появится на балу — впервые за всё это время.

— Они будут смотреть, — тихо сказала я. — Сперва на тебя, потом и на меня.

Каэр подошёл ближе и легко коснулся плеча, будто желая успокоить:

— Пусть смотрят. Сегодня ты — моё лучшее достижение.

Я рассмеялась, но за этим смехом пряталось напряжение. Бал был не просто праздником: это была сцена, на которой любой твой шаг отражался на репутации. Спонсоры должн видеть, что университетские проекты в надёжных руках, и потому каждый учёный выходил туда как на экзамен.

Мы выехали чуть раньше заката, когда фонари только начали разжигаться вдоль улиц. Само здание университета, величественное и древнее, подсвеченное огнями, выглядело почти как дворец. У ворот уже собирались самоходки и экипажи, а в воздухе витал запах дорогих духов и свежих цветов.

Я крепче сжала руку Каэра.

— Готов?

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло то, что я раньше видела только в лаборатории — упрямое спокойствие перед лицом хаоса.

— Теперь — да.

Миновав два ряда тяжёлых входных дверей, украшенных кованными спиралями с изящными завитками, мы вошли в освещённый зал. Мраморный пол сиял, словно его отполировали к самому вечеру, и в воздухе висел звон голосов и смеха, приглушённый музыкой струнного квартета. По стенам тянулись гирлянды зелени и цветов, пахло свечами и терпким виноградом.

Я сразу ощутила, как на нас обернулись десятки глаз. Сперва — просто любопытство, но затем в шёпоте начала звучать другая нота: узнавание.

— Это он… — донеслось откуда-то сбоку.

— Смотрите, и супругу привёл.

— Не сжёг пока, как ассистентов.

Каэр держался так, будто не замечает. Его спина прямая, лицо — спокойное, без тени улыбки. Он выглядел не столько гостем, сколько человеком, которого пригласили лишь потому, что нельзя было не пригласить.

К нам подошёл высокий джентельмен в строгом тёмном сюртуке с поднятым воротником и серебряной тростью, которую он держал скорее как атрибут, чем как опору. Его светлые, тронутые уже сединой волосы, убранные назад, блестели в свете люстр, и вся фигура словно дышала старомодной важностью.

— Господин тал Вэл, — произнёс он, чётко выделяя каждое слово. Голос звучал сдержанно, но холодные глаза скользнули по Каэру с оттенком недовольства, которое тот, казалось, даже не заметил. — Давно мы не имели чести видеть вас в университетских стенах.

Каэр чуть склонил голову.

— Декан Вене. Рад вас видеть так же, как вы меня.

На мгновение уголок губ декана дёрнулся, но улыбкой это назвать было трудно.

— Ваши методы я по-прежнему считаю… слишком вольными, — сказал он сухо. — Однако не могу отрицать — в них есть потенциал. И я пришёл не только познакомиться с вашей супругой, но и поздравить: у вашего проекта появился новый спонсор.

Я чуть удивлённо приподняла брови. Каэр же не выдал ни малейшей эмоции, только ответил спокойно:

— Рад слышать. Кстати, Ир'на не только моя жена, но и лучший из ассистентов.

Декан повернулся ко мне, его взгляд смягчился лишь формально.

— Сударыня, я очарован!

Я вежливо улыбнулась. Вене кивнул, сделал ещё один формальный поклон и двинулся дальше, растворяясь в толпе.

— Он тебе явно не рад, — шепнула я, — как и ты.

— Ему никто не рад, — хмыкнул Каэр. — Но уметь видеть выгоду — его старая добродетель.

Музыка смолкла, когда на возвышение вышел ректор университета — полный мужчина с пышными седыми усами, в богатом фраке с золотыми пуговицами. Его голос звучал уверенно и торжественно, отражаясь от высоких сводов зала.

— Дамы и господа, друзья университета, — начал он. — Сегодня мы рады приветствовать всех, кто поддерживает науку и верит в её силу. Наши проекты развиваются, и это возможно лишь благодаря вам — нашим спонсорам и покровителям.

В зале зашуршали платья, зазвенели бокалы. Я почувствовала, как Каэр напрягся рядом — словно знал, что прозвучит дальше.

— В этом году, — продолжал ректор, — мы особенно благодарны тем, кто поддерживает исследования в области удержания энергии стихий. Направление непростое, спорное, но именно такие дерзкие идеи двигают нас вперёд. Рад сообщить, что один из инвесторов удвоил муниципальное финансирование этого проекта.

По залу прошёл ропот. Несколько голов повернулись в нашу сторону. Кто-то шептал, кто-то откровенно разглядывал Каэра, а декан сдержанно улыбался в глубине зала, будто всё это было частью его собственных заслуг.

— После торжественной части, — добавил ректор, — все желающие обсудить условия дальнейшего сотрудничества смогут присоединиться к отдельному собранию. А пока, господа, прошу наслаждаться вечером.

Зазвучала музыка, люди снова оживились, но ощущение перемен не рассеялось. Теперь уже не просто любопытство, а настоящий интерес был прикован к нам.

Я наклонилась к Каэру и шепнула:

— Похоже, сегодня ты — звезда вечера.

— Звезда, которую захотят погасить или купить, — сухо ответил он. — Посмотрим, что ещё там за условия.

Музыка переливалась лёгкими вальсовыми аккордами, официанты скользили между группами гостей с подносами, но я чувствовала, что внимание многих по-прежнему сосредоточено на нас.

Не прошло и десяти минут, как снова появился Вене. На этот раз он был предельно учтив, почти улыбчив.

— Господин тал Вэл, — сказал он ровно, — позволите? Для серьёзных разговоров здесь слишком шумно. У нас приготовлены отдельные комнаты для подобных встреч.

Каэр кивнул.

— Разумеется.

Мы проследовали за деканом сквозь боковую дверь, по устланному коврами коридору, освещённому настенными лампами. Шум зала постепенно стихал за спиной. Вене остановился у массивной дубовой двери, распахнул её и жестом пригласил нас внутрь.

Комната оказалась обставлена богато, но строго: тёмная мебель, тяжёлые шторы, круглый стол с тремя креслами. И за этим столом уже сидел человек, которого я узнала сразу, хоть сердце и неприятно сжалось. Телегон Фтодопсис.

— Нет, — с ходу отрезал Каэр ещё на пороге. — От этого субъекта мне никакой помощи не надо!

Я успела заметить, как в уголках губ Телегона дрогнула лёгкая улыбка — довольная, почти лениво-хищная. Он даже не встал, только откинулся на спинку кресла и переплёл пальцы. Его костюм — светлый, с голубыми и золотистыми акцентами — сиял в полумраке, словно нарочно контрастировал с хмуростью Каэра.