Он на миг замер, словно решая, стоит ли отвечать. Потом выдохнул и сел ближе, поставив бокал на стол.

— Ладно. — Его голос стал тише, серьёзнее. — Как, думаю, ты уже догадалась, я не из этого мира… и не из твоего тоже.

Я усмехнулась, но вышло как-то нервно:

— Ну да, конечно. Из античных легенд, где герои сражаются с богами, а колдуньи превращают людей в свиней. — Я сделала глоток вина и встретилась с ним взглядом. — Ты кем себя считаешь — героем или колдуном?

Телегон улыбнулся, но взгляд у него оставался слишком внимательным, словно он пытался заглянуть мне под кожу.

— Ты смеёшься, но мифы всегда рождались не на пустом месте. Те истории — отражение иных миров. Иногда совсем непохожих.

— Настолько непохожих, что там колдуны вместо инженеров? — попыталась я пошутить, но вино лишь усилило дрожь в голосе.

— В тех мирах, что я видел, — задумчиво ответил он, — магия и техника — одно и то же. Просто в вашем мире эту силу облекли в формулы и схемы, а в других — в ритуалы и символы. Но суть одна: управлять энергией, изменять материю, подчинять себе законы природы.

Я замерла, пытаясь уложить в голове его слова.

— И твой неудавшийся эксперимент был про… изменение законов природы?

— Неудавшийся? — он усмехнулся, но в улыбке не было веселья. — Ир, он как раз удался. Перемещение — побочный эффект. Случайный, да, но не помешавший основной цели. Я проверял, можно ли заставить технологии и практики из разных миров взаимодействовать.

Меня передёрнуло.

— То есть ты просто… мешал волшебство с дустом?

Телегон тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ничего лёгкого.

— Думаешь, все сельхоз-комбинаты производят именно удобрения?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Но я… я же была лаборантом… я видела…

— Младшим лаборантом, которому всю картину знать не положено, — мягко, но бескомпромиссно прервал он.

Я сжала пальцы на бокале так, что костяшки побелели.

— Телек… что за образец ты заставил меня украсть? Что это было?

Он замолчал на несколько секунд, словно решая, стоит ли говорить. Потом, не мигая, посмотрел прямо мне в глаза:

— Нейротоксин.

У меня будто лёгкие перестали работать.

— Что?! — вырвалось сипло. — Господи… — я прижала ладонь к губам, чувствуя, как в животе холодеет. — И я это… я это своими руками притащила…

Телегон наклонился ко мне, голос стал тёплым, почти убаюкивающим — как будто он успокаивал испуганного ребёнка:

— Эй, не паникуй. «Нейротоксин» — это страшное слово, но в вашем мире само это вещество считалось пустышкой. Сложно выделить, дорого синтезировать, а толку — ноль. Разве что у лабораторных крыс в первые часы после инъекции ускорялась обучаемость.

Я шумно выдохнула, но внутри всё равно щемило.

— То есть ты хотел его с чем-то… соединить?

— Переписать, — поправил он, чуть улыбнувшись, но устало. — Я собирался его «перепрограммировать». Только не рассчитал, что мой алгоритм проявит собственную волю. А томаизловый контейнер, который я использовал, оказался чересчур мощным — не просто удержал реакцию, но ещё и подпитал её энергией.

— И портал? — я невольно понизила голос.

— Был побочным эффектом, — признался он, глядя прямо мне в глаза. — Реакция сорвала канал связи и втянула всё, что оказалось рядом — в том числе двери вашей проходной. Мы называем подобное дикими порталами.

Я сжала пальцы на бокале так, что костяшки побелели.

— Но сам эксперимент… зачем всё это?

Он чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то почти торжественное:

— Ира, на каком мы сейчас языке разговариваем?

— Что? — я моргнула, не сразу уловив смысл.

— Не на русском же, верно?

Я замерла, ощущая, как по спине пробежал холодок.

— Как… как это вообще возможно?

Телегон чуть усмехнулся, но без веселья:

— Твой мозг перестроился, научился мгновенно переводить местную речь на твой родной язык. Мгновенно, Ира. А у меня на это ушло восемь месяцев зубрёжки.

— Восемь месяцев? — я моргнула, пытаясь представить Телегона за учебниками. — А я… я просто шагнула в этот портал и сразу заговорила?

— Именно. — Телек откинулся на спинку кресла, но взгляд его оставался серьёзным.

Я сжала пальцы на кружке с вином, ощущая, как дрожь всё-таки пробивается наружу.

— Ты понимаешь, что всё это звучит так, будто ты просто использовал меня?

Телегон вздохнул, на этот раз уже совсем без ухмылки, и на миг показался старше.

— Знаю. И именно поэтому мне так важно сказать тебе правду. Ира, я не собирался тащить тебя в другой мир. Честно. Я хотел… — он на миг запнулся, будто ему неловко было это признавать, — просто подкинуть понравившейся девчонке деньжат. Я б мог и к любому другому на вашем комбинате прибиться. Но я случайно пересёкся с Игорем, узнал о тебе. Подумал негоже такой девушке пропадать, развлекая этого раздолбая и вашу наглую мамашу.

— Прямо добрый самаритянин, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё бурлит: злость, страх, усталость, и где-то глубоко — эта дурацкая, опасная благодарность.

— Не смейся. — Он наклонился ближе, его голос прозвучал глухо, но резко, как удар. — Ты мне правда понравилась, Ира. С самого начала. Я хотел, чтобы у тебя всё получилось, чтобы ты выкарабкалась из всего этого дерьма. А когда тебя затянуло… — он стиснул кулаки так, — я рвал землю, пока не понял, что выход ты уже нашла сама. Но какой ценой!

— Не то слово, — горько усмехнулась я, чувствуя, что щеки предательски горячие.

Он выдержал паузу, посмотрел мне прямо в глаза, словно пытался пробиться сквозь мой гнев и сомнения.

— Ира, я сознаю, что всё это на моей совести. И, клянусь, сделаю всё, чтобы тебя вытащить.

Я отвела взгляд, сделала большой глоток вина — оно обожгло горло, но стало как будто легче дышать.

— Честно? — голос дрогнул, и я сама удивилась, сколько в нём усталости. — Я бы хотела тебе верить, Телек. Очень. Просто… слишком много всего навалилось за эти дни.

Он не перебивал. Только молча смотрел на меня, и этот его внимательный взгляд почему-то не раздражал, а успокаивал.

— У меня такое чувство, будто я бегу по льду, который вот-вот треснет, — продолжила я уже тише. — И мне нужно хоть за что-то ухватиться, пока не провалюсь.

Телегон чуть наклонил голову, и уголки его губ дрогнули — не в усмешке, а в какой-то доброй, понимающей улыбке.

— Я дам тебе то, за что можно ухватиться, — сказал он серьёзно. — Спросишь о чём угодно — отвечу. Всё, что знаю, расскажу.

Я медленно выдохнула. Вино, тепло камина, его ровный голос — всё это убаюкивало, словно наконец можно было хоть на минуту перестать держать себя в ежовых рукавицах.

— Тогда… начнём с Каэра. — Слова сами сорвались с губ. — Я должна понять, что происходит. С ним. Со мной. С нашим… идиотским контрактом.

Телегон молча кивнул, потянулся к бутылке и плеснул мне ещё вина. Но прежде чем он успел хоть что-то сказать, из-за двери кабинета раздался неприятный, металлический скрежет, будто кто-то проводил ножом по железу.

Я вздрогнула и обернулась на звук.

— Что это? — спросила я.

— Телеграф, — коротко ответил он.

Я хихикнула, уже чувствуя, что вино крепче, чем казалось минуту назад:

— Ещё один твой античный родственник?

Телегон прищурился, но уголок губ всё же дрогнул, выдавая улыбку.

— Ага, более назойливый, чем все прочие, — сказал он бодро, но тут же его голос стал серьёзнее. — Прости, Ира, но мне стоит взглянуть. Тут текстом отправляют обычно новости, что не могут ждать.

Он встал, а я осталась сидеть с бокалом, глядя на тёмную дверь кабинета, из-за которой продолжал доноситься рваный металлический скрежет. Тепло вина больше не грело, а будто холодило изнутри.

Он вернулся довольно скоро — и вид у него был такой, что бокал в моей руке сам собой замер.

— Что-то случилось? — спросила я, чувствуя, как остатки хмельного тепла испаряются из крови.