— Это всё он, — тараторила я, прячась в его объятиях, — Телегон… он хотел похитить меня!

Каэр накинул на меня свой сюртук и прижал к себе, наклонившись и сведя плечи вокруг, будто хотел защитить всё моё тело сразу.

Телегон вышел в зал, придерживая платок у разбитой брови. Его взгляд скользнул по гостям, спокойный и холодный, как будто он наблюдал спектакль, в котором он — режиссёр:

— Мадам тал Вэл неверно истолковала мои действия, — произнёс он мягко, ровно.

— Что тут можно неверно истолковать? — возмутился кто-то. — У неё вот и платье порвано!

— После танца ей стало плохо, я попытался помочь. Но очнувшись, она подумала, что я её домогаюсь и стукнула меня по голове…

— Милая, не бойся, — шептал Каэр, пытаясь меня успокоить, — я рядом, я расплавлю этого гада, и он ничего тебе больше не сделает.

— Он этого и ждёт, — заплакала я, — он хочет загнать тебя в вечный цикл.

— Я оттолкнул её и, каюсь, действительно, весьма грубо попытался не дать ей меня колотить, — продолжал оправдываться Телегон. — Но это было недоразумение, за которое мне весьма стыдно. И я, конечно, прошу прощения и у мадам тал Вэл и у её супруга.

Его речь была гладка и цинична. Он выставлял себя пострадавшим — искусно, хладнокровно. Некоторые из присутствующих кивали, другие — недоверчиво сжимали губы. В глазах Каэра вспыхнул огонь; его рука сжала мою сильнее, словно пыталась не дать нам взорваться.

Каэр отстранился от меня всего на шаг — настолько, что я почувствовала жар его взгляда. Голос его обжигал, не слишком громкий, но безжалостный:

— Я не собираюсь принимать никаких извинений! Если ты, скотина, хоть раз к ней прикоснёшься, если продолжишь свои преследования — я спалю тебя на месте. Понял?

Голос из зала — кто-то, знакомый с теми старыми драмами — пробормотал: «Флигель». Шёпот поднялся волной. Декан Вене, видимо, почувствовав опасность эскалации, шагнул вперёд, лицо его побледнело:

— Господа, — проговорил он, пытаясь усмирить тон, — этот вечер… не время и не место для расправ и старых счётов. Мы просим воздержаться от пустых угроз.

Раздался лёгкий смешок — изысканный, презрительный. Телегон посмотрел на декана так, будто рассматривал редкое, забавное насекомое, и произнёс спокойно, будто повторял чужую поговорку:

— Пустых ли? Или господин тал Вэл имеет ввиду, что сожжёт меня так же, как нашего общего дядюшку Томаса Эйха?

Слова ударили в зал, как раскат грома. Шёпот прокатился по толпе, кто-то вскинул брови, кто-то побледнел. Это звучало не просто как колкость — это был вызов, объявление войны.

— Тебе он дядюшка лишь на бумаге! — рявкнул Каэр так, что воздух дрогнул.

И будто сама природа откликнулась: за окнами, ещё минуту назад ясными, вдруг вспыхнула молния и тут же раскатился гулкий гром. Я дёрнулась, сердце ушло в пятки. Каэр дрожал, в нём копилась буря — живая, смертельная. Я прижалась к нему, уже боясь не за себя, а за него.

— Так же, как и тебе! — оскалился Телегон, и его глаза сверкнули безумным азартом.

— Да как ты смеешь, самозванец! — прорычал Каэр. — В тебе нет нашей крови!

Гром повторился, стены задрожали, хрустальные люстры зазвенели. Зал заволновался, пары расступались, не желая оказаться в эпицентре шторма.

Телегон поднял руку, словно дирижируя этой неукротимой симфонией, и с ядовитой мягкостью бросил:

— А будто более близкое родство и ваш общий дар спасли Томаса от того, чтобы погибнуть в твоём огне?

Но ничто уже не останавливало накал. Каэр тяжело дышал, не отводя взгляда от Телегона; его челюсть дергалась, весь он дрожал от сдерживаемой ярости. Я коснулась вцепилась в его руку, сжала пальцы, чтобы удержать. Подняла на него глаза и вдруг за ним наверху увидела движение — Леон, прихрамывая, катил какую-то установку по галерее. Гроза была рукотворной.

— Каэр, он делает это специально, — прошептала я. — Он провоцирует тебя. Прошу, держись!

Но Телегон не останавливался. Он шагнул ближе, каждое слово было как отточенный клинок:

— Признайся, тал Вэл, меня ты ненавидишь только за то, что я слишком много о тебе знаю? Ты не тот, за кого себя выдаёшь, твои документы о рождении подделка, необходимая, чтобы ваша родственная связь с Томасом Эйхом могла прослеживаться официально.

Он говорил так, будто знал, что у Каэра нет выхода: солгать — значит вызвать бурю, промолчать — значит признать. Я похолодела, когда осознала: это я сама того не ведая выдала Телегону ключ. Я рассказала ему о той ссоре, когда Каэр не смог солгать про возраст, посчитала это идиотской причудой. Тогда я ещё ничего не знала о меркуриях, а этому великому комбинатору удалось сложить пазл.

Я в отчаянии прикусила губу, крепче вцепилась в Каэра, бормоча, чтобы тот держался.

— Что молчишь, кузен? — голос Телегона набирал силу, как гул оркестра перед кульминацией. — Ну же, ответь! Ты убил Томаса Эйха?

— Я пока никого не убивал в этой жизни, — прошипел Каэр, и от этих слов мороз пошёл по коже. В его голосе слышалось сомнение, будто он сам не верил себе, тени грехов предшественников не давали покоя. — Томас погиб в грозу, как многие из нашей семьи. Тому есть свидетели.

— Ну да, ну да, — захохотал Телегон, громко, безумно. — И только один меркурий, умеющий метать молнии, случайно оказался рядом и «видел», как это произошло! Ах, Каэр, ты ужасный лжец! Не то что твоя жена. Она куда изобретательнее! Если ты не в курсе, следующую ночь после вашей свадьбы она предпочла остаться у меня, а не с тобой. А теперь вот играет из себя невинную овечку.

Толпа ахнула. Слова Телегона были как яд, разлитый по воздуху. У меня перед глазами всё плыло, дыхание перехватило, и я вцепилась в руку мужа, почти моля его не отвечать.

Но он сорвался. Его крик был не голосом, а раскатом грома, взрывом самой бури:

— Пошли прочь! ВСЕ НА ВЫХОД!

Раздался треск, электрические лампы замигали в разнобой. Массивная люстра, гулко застонав, пошатнулась. Люди закричали, бросились врассыпную. Придавить никого не успело, но осколки стекла разлетелись во все стороны, поранив многих. В этот миг стало ясно — зал уже превращается в поле битвы.

Толпа взорвалась криками. Женщины хватали юбки, мужчины толкались плечами, пытаясь пробиться к дверям. Но едва первые убегающие дёрнули массивные створки, как раздался глухой удар — и они не поддались. Кто-то в ужасе закричал:

— Двери заперты! Снаружи!

По залу прокатилась волна паники. Люди бросились к коридорам, толкая друг друга, застревая в дверях. Гул голосов, плач, металлический звон опрокинутой посуды слились в невыносимый шум.

Ректор, заметался, и вдруг, побледнев, закричал:

— Я… я не умру здесь! — и, не заботясь о достоинстве, рванул на галерею к одному из балконов. Там он неловко перекинул ногу через перила и, под вопли внизу, спрыгнул в темноту сада.

Декан Вене, наоборот, собрался — голос его был хриплым, но уверенным:

— Панике не поддаваться! Всех — по коридорам, к служебным ходам! Быстро!

Он размахивал руками, руководя толпой, прокладывая путь к боковым дверям, за которыми скрывались служебные коридоры университета. Несколько молодых сотрудников, внимая ему, попытались организовать цепочку, уводя раненых партиями.

Гул в голове усиливался, каждая молния казалась отражением ярости Каэра. Он стоял неподвижно, но его волосы уже слегка шевелились от наэлектризованного воздуха. В глазах — шторм, настоящий, неукротимый.

Мы так и стояли вдвоём посреди зала, а Телегон чуть поодаль, спиной к запертому выходу. Убедившись, что в этом хаосе другие его не услышат, он сделал несколько шагов вперёд, усмехнувшись, склонил голову набок, и негромко, но с наслаждением произнёс:

— Ну вот, кузен, настоящий праздник! Люди в панике топчут друг друга, буря в твоих руках… Только одно твоё движение — и они все поверят, что монстр всегда был именно ты.