Я нашла его на маленьком балконе в конце третьего этажа. Он стоял, опершись на перила, и смотрел вниз, на тёмные углы сада. Тело напряглось, когда я подошла ближе, сердце билось быстрее: всё, что произошло только что, висело в воздухе между нами, не сказанное и одновременно ощутимое.

— Каэр… — тихо позвала я, останавливаясь в шаге от него. — Всё в порядке?

Он не сразу ответил, только сильнее сжал перила, будто удерживая себя на месте. Когда наконец повернул ко мне голову, в его взгляде было не просто сожаление — там сквозила боль, как будто он снова переживал что-то старое, слишком личное.

— Я давно не был с женщиной, — сказал он медленно, словно каждое слово отрывалось от него с усилием. — Несколько жизней. Я боюсь…

— Каэр, ты явно для меня не просто «контрактный попечитель», уже давно. И даже не просто друг, что-то много большее. Разве я буду к тебе придираться? Или тебя торопить?

Он коротко усмехнулся, не радостно, скорбно.

— Дело не в этом… ты же знаешь, что сам я опасен. Неужели ты не боишься?

— Я боюсь за тебя, но не тебя самого! — возразила я горячо. — Пусть ты и не самый обычный мужчина, но теперь, когда я знаю твою историю, позволь мне самой решать, стоит ли тебя бояться.

Он на мгновение закрыл глаза, будто борясь с желанием оттолкнуть меня.

— Я упустил одну вещь, — наконец произнёс он, хрипло. — Даже удивительно… я сделал это ненамеренно. Просто не вспомнил, не подумал, что это важно.

— Так расскажи сейчас! — я шагнула почти вплотную, голос сорвался на отчаянный шёпот. — Что нам терять?

Каэр разжал руки, медленно обернулся ко мне. В его лице больше не было ни тени усмешки, только усталость и решимость.

— Ты права, — сказал он тихо. — Меж нами не должно быть недомолвок.

Он замолчал, будто задумался, и в тишине ночи слышалось только, как трепещут наши сердца перед грядущей бурей.

— Помнишь портрет, что висит в холле? — голос Каэра звучал глухо, и я почувствовала, что сейчас он поведёт разговор совсем не туда, куда я ожидала.

— Конечно, — кивнула я. — Эрмий, тот, что изобрёл самоходку.

Каэр усмехнулся, но без тени веселья.

— И генератор, и прообраз сдерживающей камеры, и много ещё чего. Согласно дневникам, эта личность прожила сорок семь лет. Тот, кто был до него, дожил больше семидесяти, а следующий после него — всего двадцать.

Он замолчал, и я почувствовала, как в груди холодеет.

— Логично было бы подумать, что и Эрмий, и Ян, что был после, сожгли себя, бесконтрольно применяя силы, — продолжил он, медленно, будто подбирая слова. — Но по тому, что я о них знаю… они были самыми мирными и увлечёнными людьми. Они жили наукой. Никаких сражений, никаких излишних бурь или сожженных университетских зданий.

— Они могли погибнуть из-за какого-то эксперимента, — предложила я, хотя сама слышала, что голос звучит неуверенно.

Каэр резко покачал головой.

— Нет. Оба самовозгорелись в грозу. В разных местах, но при одинаковых обстоятельствах. Естественный финал для меркурия, — он выдохнул, сжав кулаки. — Личности, что были между нами, видимо, не придавали этому значения. Или специально не вспоминали. Но мой предшественник, Томас… он начал копаться в старых записях. Не наших — университетских, муниципальных. Чем больше он читал, тем отчётливее видел, что Эрмий словно «появился» только к двадцати пяти годам. Все его достижения, все изобретения — только во второй половине жизни.

— Для большинства людей это нормально, — попыталась я возразить, но уже почти не верила в собственные слова.

— Для большинства, да, — его взгляд стал тяжёлым. — Но мы-то помним. Мы продолжаем. Мы строим следующее «я» из прошлого опыта. А тут — пустота. Чёрная дыра. Как будто кто-то стер половину жизни.

Я почувствовала, как сердце сжалось.

— Думаешь, он что-то скрывал?

— Томас пришёл к выводу, — голос Каэра стал резче, — что Эрмий прожил лишь двадцать два, двадцать три года, а себя «выжег» кто-то другой, кто был до него. А уже Эрмий сделал всё, чтобы вычеркнуть предшественника из истории. Ни дневников, ни записей, ни упоминаний. Только глухие намёки. И тогда всё вставало на свои места.

Он замолчал, и я вдруг поняла, что сжала руки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Каэр, это было так давно. Что бы там ни произошло, ты не можешь быть ответственен за чужие ошибки. Ты даже не знаешь, что он сделал.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было столько усталости, что мне стало больно.

— В том-то и проблема, что знаю, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Слишком хорошо.

Он отвернулся к тьме за балконом, и на мгновение мне показалось, что он снова стал тем огненным существом из песни — тем, кто горит изнутри, даже если пытается казаться спокойным.

Каэр стоял, опершись ладонями о холодные каменные перила, и долго молчал. Лишь когда я шагнула ближе, он заговорил — тихо, так что слова почти тонули в ночном воздухе:

— Мне иногда снятся кошмары… — его голос был глух, и от него по коже пробежал холодок. — Тени воспоминаний далёких предшественников, тех, чей след уже остыл в моём сознании. Чаще всего я вижу пылающую смерть. Чувствую её горячее дыхание, слышу треск, запах копоти…

Он сжал перила сильнее, костяшки побелели.

— Иногда ещё хуже — меня возвращает к тем, кто ушёл иначе. Я снова и снова проживаю их последние мгновения, их страхи, их отчаяние.

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Но бывают и другие сны, — продолжил он уже едва слышно. — Обрывки чьих-то печалей, потерь. И среди прочих сожалений… я убиваю женщину, которую любил. Которая мне доверяла. И это происходит не в грозу, даже не во время ссоры. То был момент нежности и страсти. И она сгорела в нём вместе со мной.

Мир вокруг будто замер.

— Каэр… — я шагнула ещё ближе, но он не обернулся.

— Её я совсем не помню, я даже лицо её описать не смогу… но я чувствую, что чувствовал тогда. Эта боль сильнее всех моих собственных смертей, — сказал он глухо.

Я судорожно сглотнула, сделала шаг вперёд и осторожно коснулась его руки. Она была холодной, как сама ночь.

— Каэр, — выдохнула я. — Это был не ты. Это кто-то другой, кто-то… до тебя. Это его боль, его скорбь.

Он чуть дёрнул плечом, будто хотел высвободиться, но не сделал этого.

— Я не могу скорбеть по ней, я её не помню, — сказал он тихо и словно виновато. — Я не хочу скорбеть по тебе!

— Но ты же не знаешь точно, что тогда произошло, — выдохнула я, чувствуя, как внутри нарастает протест. — Может, были какие-то иные факторы, что привели к трагедии. Может, это был несчастный случай или… что-то, что ты не мог контролировать.

Каэр слабо безрадостно усмехнулся.

— У некоторых моих предшественников были жёны, — сказал он глухо. — И в дневниках — дюжина упоминаний об их существовании. Но все, Ир'на, абсолютно все пишут одно и то же: что супруга ушла

слишком

рано.

Он поднял взгляд, и в его глазах полыхнуло что-то тёмное, горькое.

— Ни одной вдовы, понимаешь? Ни одной! — голос его чуть дрогнул, но он не закричал, лишь сжал перила так, что побелели костяшки пальцев. — Сами наши отношения — уже проклятие. Мы приносим тем, кого любим, смерть.

Я сглотнула и подошла ближе, почти коснувшись его плеча.

— Последние меркурии до Эрмия прожили около восьмидесяти лет, — тихо сказала я. — А те, что были до — и под сотню. Редкий человек доживает до столь почтенных лет. Твои предшественники просто печалились о уходе спутниц, весьма вероятно, естественном.

Каэр горько усмехнулся, но не отвернулся.

— Либо о том, что как-то приблизили этот уход, — ответил он глухо. — Мне не к чему было задумываться о таких вещах, пока нас с тобой связывал просто контракт. Но сейчас всё иначе.

Он замолчал, и я слышала, как он сдержанно, но глубоко дышит. Ночь вокруг будто стала гуще, темнее, и ветер с долины принёс запах сырости и хвои.